После такого несколько пессимистичного вступления я не прочь рассказать один эпизод из моей собственной жизни, который, несмотря на мрачность общей ситуации, дал мне некоторую надежду на наше лучшее будущее. Это был опыт глубокого исцеления и трансформации, который имел место много лет тому назад в группе людей, с которыми я разделил необычное состояние сознания. Хотя это произошло уже более тридцати лет тому назад, я по-прежнему готов расплакаться, говоря или думая об этом. Это событие показало мне всю глубину проблем, с которыми мы сталкиваемся в этом мире, где много веков ненависть передавалась из поколения в поколение. Однако это также придало мне надежды и веры в возможность избавления от этого проклятия и уничтожения всех барьеров, которые отделяют нас друг от друга.
В конце 1960 — начале 1970-х годов я принимал участие в спонсируемой правительством исследовательской программе Мэрилендского центра психиатрических исследований в Балтиморе по исследованию потенциала терапии с использованием психоделиков. Одним из наших проектов была программа тренинга для психиатров и других специалистов, работающих в области ментального здоровья. Эта программа давала возможность психиатрам, психологам, социальным работникам и священникам, осуществляющим пасторский надзор, с обучающей целью получить три сессии с высокой дозой ЛСД. Одним из участников программы был Кеннет Годфри, психиатр из больницы города Топика, штат Канзас. Кен и сам был одним из пионеров исследования психоделиков, проводя сессии с клиентами, но в его программе не было резерва для его собственных сессий. Я был консультантом на трех его сессиях в нашем институте, и за это время мы стали близкими друзьями. И Кен, и его жена были коренными американцами, и их духовная связь с традициями родного племени и его старейшинами была очень глубокой.
Еще в Чехословакии я читал о Церкви коренных американских народов, синкретической религии, сочетавшей индейские и христианские элементы и использующей во время церемоний священный мексиканский кактус пейот. Мне очень захотелось самому поучаствовать в церемонии с пейотом, что дало бы возможность сравнить терапевтическое использование психоделиков с использованием их же в контексте ритуала. После того как я приехал в США, я искал подобную возможность, но без особого успеха.
Во время обсуждения последней из трех сессий Кена мне пришло в голову, что у Кена могут быть какие-то знакомые в индейской церкви, и он поможет мне найти группу, которая позволит мне принять участие какой-нибудь церемонии. Кен пообещал обсудить этот вопрос с Джоном Митчеллом, известным «дорожным вождем» потаватоми или, проще говоря, руководителем священных церемоний, который был его близким другом. Несколько дней спустя Кен позвонил мне и сообщил, что у него есть хорошие новости. Джон Митчелл не только приглашал меня на свою церемонию с пейотом, но и предложил мне привести еще несколько человек.
В следующие выходные пятеро из нас вылетели из Балтимора в Топику, штат Канзас. В группу входили специалист по музыкотерапии Хелен Бонни, ее сестра, психотерапевт Боб Лихай, профессор религиоведения Уолтер Хьюстон Кларк и я. В аэропорту Топики мы взяли такси и углубились в канзасскую прерию. Там, где-то в самой глуши, стояло несколько вигвамов, обозначая собой место проведения священной церемонии. Солнце уже садилось, и ритуал вот-вот должен был начаться, но, прежде чем принять в ней участие, его должны были одобрить остальные участники, среди которых были только индейцы. Нам пришлось пережить весьма эмоциональный, но отнюдь не теплый прием.
Индейцы очень эмоционально вспоминали полную боли историю вторжения и завоевания белыми Америки — геноцид индейцев и насилие над их женщинами, захват их земель, бессмысленную резню бизонов и прочие зверства. После пары часов подобной беседы эмоции поутихли, и один за другим индейцы согласились на наше участие в церемонии. В конце концов, остался только один человек, который яростно противился нашему присутствию, — высокий, с очень темной кожей и очень угрюмый. Его ненависть ко всем белым без исключения была безмерной.
Потребовалось много времени и аргументов со стороны его соплеменников, которые были подавлены тем, что церемония все откладывается, чтобы он неохотно, но согласился на наше участие в церемонии. Наконец, все проблемы были решены, или, по крайней мере, так казалось, и мы все собрались в большом вигваме. Священная церемония началась с зажигания огня. Мы глотали бутоны пейота и передавали по кругу посох и барабан. Согласно обычаю, тот, у кого находился посох, может спеть песню или что-то сказать, была также возможность просто передать посох другому.
Тот угрюмый человек, который противился нашему участию в церемонии, сидел напротив меня, прислонившись к одной из жердей вигвама. Он излучал раздражение и враждебность, и каждому было ясно, что он пребывает в самом дурном настроении. В то время как остальные всем сердцем участвовали в церемонии, он оставался отстраненным и равнодушным. Каждый раз, когда посох и барабан снова оказывались у него, он с раздражением передавал их дальше. Мое восприятие окружающего было усилено влиянием пейота, и тот человек был больным местом в моей картине мира — мне все больнее было смотреть в его сторону. Его ненависть словно излучалась из глаз, подобно ярким лазерным лучам поглощая меня и наполняя собой весь вигвам. Он смог сохранить это мятежное настроение на протяжении всей церемонии.
Наступало утро, и, незадолго до восхода солнца, мы должны были передать посох и барабан в последний раз. Каждый мог сказать несколько слов о том, что он пережил, и о впечатлениях прошедшей ночи. Речь Вальтера Хьюстона Кларка была невероятно длинной и очень эмоциональной. Он выразил свою глубочайшую признательность своим индейским друзьям за проявленное великодушие и разделенную с нами прекрасную церемонию. Вальтер особенно подчеркнул тот факт, что индейцы приняли нас, несмотря на все то, что мы, т. е. белые, с ними сделали, — захватывали и крали их земли, убивали их братьев, насиловали женщин, убивали бизонов. В какой-то момент он обратился ко мне — не помню точно, в каком именно контексте: «Стен, который находится так далеко от своей родной страны — Чехословакии».
Как только Вальтер произнес слово «Чехословакия», тот человек, что всю ночь был возмущен нашим присутствием, вдруг странным образом разволновался. Он вскочил, пересек вигвам и, рухнув на землю передо мной, положил голову мне на колени и заплакал. Примерно минут через двенадцать он успокоился настолько, что смог говорить. Он объяснил, что еще вечером воспринимал нас всех как «бледнолицых» и, следовательно, врагов индейцев. Но после того, что сказал Вальтер, он осознал, что, будучи родом из Чехословакии, я не мог иметь никакого отношения к трагедии его народа, поскольку чехи не принимали какого-либо заметного участия в завоевании Дикого Запада. Он ненавидел меня во время священной церемонии безо всякого на то оправдания.
Он казался убитым горем и опустошенным. После такого заявления некоторое время воцарилось молчание, и по этому человеку было видно, что он переживает сильную внутреннюю борьбу — ясно, что он собирается сказать что-то еще. Наконец, он нашел в себе силы поделиться с нами окончанием своей истории. Во время Второй мировой войны он был призван в Военно-воздушные силы США и за несколько дней до конца войны лично принимал участие в совершенно ненужном воздушном рейде на чешский город Пльзень, всемирно известный благодаря своему пиву и заводами по производству автомобилей «Шкода». Дело было не только в том, что его ненависть ко мне была совершенно неоправданной, но и в том, что наши роли поменялись, теперь он был преступником, а я — жертвой. Он вторгся в мою страну и убивал моих братьев — этого он не смог вынести. Он вернулся ко мне, и, продолжая меня обнимать, стал просить у меня прощения.
После того как я заверил его, что не питаю по отношению к нему никаких враждебных мыслей, случилось нечто невероятное. Он подошел к моим балтиморским друзьям, среди которых были только американцы, извинился за свое поведение перед церемонией и во время ее, обнял их и попросил прощения. Он сказал, что этот случай объяснил ему, что у мира не будет никакой надежды, если мы продолжим хранить в своих сердцах ненависть за то, что сделали наши предки. И он понял, что неправильно делать обобщенные суждения о расовых, национальных и культурных группах. Мы должны судить о людях по тому, чем являются они сами, а не к какой группе они принадлежат.
Его речь была достойным продолжением известного письма индейского вождя по имени Сиэтл, в котором он обращался к европейским колонизаторам. Письмо заканчивалось такими словами: «Вы не мои враги, вы мои братья и сестры. Вы не сделали ничего плохого мне или моему народу. Все, что произошло, произошло при жизни наших предков, и в то время я действительно мог находиться на другой стороне. Мы все — дети Великого Духа, мы все принадлежим Матери Земле. Наша планета находится в большой опасности. И если мы будем продолжать нести старую злобу и не станем работать вместе, мы все умрем».
