публикации, регулярно, как времена года, меняются начальники и подчиненные — дороги же всё хуже и хуже, точно священную войну городу объявили. Теперь появится еще одна — гневная? язвительная? оптимистическая? — статейка, в моем уже исполнении…
Я висел на редакционном телефоне, пытаясь договориться о встрече с нужными мне людьми. Получалось, как и предполагал, плохо, и вообще создавалось впечатление, что все куда-то провалились, как горемычные дороги, о которых я собирался писать. В очередной раз швырнув на рычаг телефонную трубку, решил, что больше надежды на собственные ноги. День прошел в бегах, комбинациях и засадах, детективным впору. Освободился я, злой, как черт, около шести часов, сразу же позвонил Светке. Светка, чем бы ни занимался, тоже не выходила у меня из головы. Сегодня я собирался познакомить ее с мамой.
Ответил мне мужской голос — отец, значит, вернулся уже с работы. Сказал, что Света заболела, подойти к телефону не может, и тут же, не дав слова мне сказать, положил трубку.
Еще вчера я, несолоно хлебавши, отправился бы после такого оборота домой. Но сегодня я выступал в новом качестве: заболел не кто-нибудь — невеста моя. А неприветливый мужчина, встреча с которым не радовала меня, — будущий мой тесть. Хочешь не хочешь, а знаться надо. Но больше волновало меня другое. Что со Светкой? Накануне вечером, даже, если быть дотошным, сегодня утром была здоровешенька. И поспешил к ее дому.
На кнопку дверного звонка, однако, нажимал не без трепета. Ожидал, что возникнет передо мной хмурый краснолицый мужчина — опять выпивший? — буркнет, как в прошлый раз: «Вы к кому?» Но открыла худенькая, светловолосая, по-мальчишески коротко стриженная женщина, узнаваемо посмотрела на меня:
— Вы Валентин? — И когда я растерянно кивнул, разулыбалась: — Проходите, пожалуйста, Светочка, к сожалению, приболела, такая ангинища у нее; температура высокая. Папа наш решил, что без антибиотиков не обойтись, пошел сейчас к ней со стерилизатором, инъекцию делает.
Окончательно смутила меня тем, что попыталась помочь мне раздеться, потом нагибалась, доставала из шкафчика шлепанцы.
Я неуклюже благодарил, мыкался и топтался, как цирковой медведь. Пока вела меня в знакомую по той субботе комнату, я тупо соображал, почему именно отец решил, что надо колоть антибиотики и, тем более, почему пошел к Светке со стерилизатором. Неужели больше колоть некому? Ведь в ягодицу же, наверное… Заодно настраивал себя на предстоявший диалог. Судя по всему, Светкина мама кое-что обо мне уже знает — что именно? — и, конечно же, примется расспрашивать, оценивать, прощупывать великовозрастного ухажера…
Беспокоился я напрасно. Мы сидели в креслах, разделенные журнальным столиком, она все говорила о Светкиной болезни. Но глядела на меня пристально, не отрываясь, словно въедливый следователь на первом допросе. Я понимал ее любопытство — знать бы еще только, рассказала ли ей Светка о моем ночном предложении и насколько вообще откровенна Светка с матерью… За дверью в смежную комнату слышались глухие, едва различимые голоса, кажется, Светка ойкнула. Мама тоже уловила этот звук, сочувственно мне улыбнулась:
— Такая неприятность… — И вдруг, без перехода: — Я знаю, Валентин, вы журналист, работаете в газете, Светочка о вас много рассказывала, но, не сочтите за назойливость, хотелось бы узнать о вас побольше.
Так, начинается…
— Но что именно хотелось бы вам обо мне узнать? — сказал я, складывая губы в приличествующую улыбку.
Ответить она не успела — открылась дверь, вышел Светкин отец, держа в руках крышку от стерилизатора, на которой перекатывался, позвякивал, посверкивая тонким жалом иглы, опустевший шприц. Если угаданное мною движение его подбородка принять за кивок, значит, он со мной поздоровался. Я же — пусть кое-кто увидит, как должен вести себя воспитанный человек! — привстал, светски склонил голову:
— Добрый вечер.
Но церемонность моя никакого впечатления на него не произвела — безмолвно прошествовал мимо нас в кухню. Вскоре там зажурчала вода — промывал, очевидно, шприц.
— Какая я неловкая, — натянуто улыбнулась мама. Кажется, откровенная нелюбезность мужа и ею не осталась не замеченной. — От всех этих треволнений даже познакомиться забыла. Меня зовут Ольга Васильевна, я, как вы догадались, Светочкина мама. — И протянула мне через стол тонкую белую руку.
Я опять отклеился от сидения, на мгновенье сверкнула безумная мысль — знай наших! — поцеловать эту руку, но, конечно же, стушевался, лишь осторожно ее пожал и пробормотал свое известное уже ей от Светки имя. Не Валька, понятно, — Валентин Извеков. Она сказала, что ей очень приятно, я сказал, что мне тоже очень приятно. Оба мы, точно тяжелую работу исполнили и нуждались в передышке, замолчали. Я не знал, в силе ли осталась ее просьба поведать о себе, и заговорил о том, что больше всего волновало:
— А можно мне к ней? — кивнул на дверь в соседнюю комнату.
— Разумеется, — ответила Ольга Васильевна, — только…
— Только, — подхватил вошедший в комнату отец, — недолго. И не заставляйте ее разговаривать. Ей покой нужен.
Радуйся, наше подполье! Вот он соизволил заговорить со мной, милостиво разрешил повидаться с дочкой! Но несомненный спиртовой запах я снова уловил. Может быть, на этот раз оттого, что протирал Светке кожу перед инъекцией? Он, надо думать, врач — не медбрат же. Странно, что второй месяц мы со Светкой общаемся, о чем только ни переговорили, а так мало знаем друг о друге, даже то, чем занимаются родители. Случайно это произошло или время такое настало? Но я уже открывал дверь, за которой ждала меня Светка, все остальное сделалось несущественным…
В ногах у нее, бархатисто-черный, без единого пятнышка, на белом пододеяльнике, спал кот. В тот раз я его не видел. Второе черное пятно — Светкина голова на белой подушке…
Я стоял, смотрел на нее. Когда-нибудь — когда? — вот так же будет лежать она в постели, улыбаться мне, и постель эта будет наша общая, ее и моя… Мы не виделись несколько часов, но Светка изменилась, какой-то другой стала — и немыслимо, неправдоподобно красивой. Я подозревал, что и яркий, малиновый румянец, осветивший ее лицо, и феерически заполыхавшие глазищи — следствие высокой температуры, а не восторга, вызванного моим появлением, но на какое-то время буквально остолбенел. Потом, как последний идиот, — нашел о чем! — спросил:
— У тебя… кот?
— Да, — осторожно прокашлялась Светка, — Дива…
— Дива… — все еще находясь в прострации, повторил я вслед за ней. — Имя у него, однако…
— Полное — Дивуар. Кот Дивуар.
— Дивуа-ар… — протянул я, совсем сбитый с толку. Подошел — непостижимо! — не к ней, а к нему, провел по теплой мягкой шерстке. — Надо же, Дивуар… — Кот приоткрыл зеленые глаза, презрительно посмотрел на
