Допрашивающей переводчице хочется сказать: "Прусская армия настаивает на приоритете в ведении войны на истребление? Что ж, пожалуйста". Но это "обвинение" явно не подействует на обер-лейтенанта. Он с трудом понимает, "чего я добиваюсь от него.
Война есть война,- сказал наконец".
Далее разведка пытается "использовать немца: подсоединиться к их рации, чтобы он своим немецким, неподдельным, офицерским голосом передавал им ложные команды и сведения". Но обер-лейтенант категорически отказывается, хотя офицер разведки уже расстегивает кобуру револьвера.
"Запавшие синие глаза Тиля смотрели глухо, затравленно...
Я не хотел бы ожесточать господ русских офицеров, но иначе не могу поступить...- выдавил он".
Помимо прочего, это означает, что, даже сдаваясь в плен, враги тогда, в 1942-м, были уверены в своей правоте и в конечной победе. Вот обер-лейтенанта Тиля ведут по сожженной его сотоварищами деревне. "У дотлевающих головешек убиваются, бранятся, греются бабы. Одна пестрая оборванная баба ринулась наперерез, с маху ткнулась кулаком в грудь Тиля, трясется, вопит, в глазах слезы ярости. Осатанело плюнула ему в лицо.
Он только дернул головой и пошел дальше, не утираясь".
Но один раз все-таки вроде бы что-то сдвинулось в этом "арийце". Изба в деревне Лысково, куда привели обер-лейтенанта.
"Хозяйка в измызганной кофтенке сидела притихшая напротив немца, приглядываясь к нему, скрестив руки на груди, сжав тощие плечики, покачиваясь, шмыгая носом". Затем она "сходила за печь, вынесла свою миску с остывшей давно пшенной кашей, поставила на стол и пододвинула миску немцу:
Ты вон на, поешь.- И, скомкав горсткой пальцев губы, заплакала.
Послушайте,- всполошенно сказал Тиль.- Чего эта старуха плачет?
Не знаю...
Он немного поел.
Если можно...- Он взволнованно провел рукой по волнистым расчесанным волосам и стойко сказал: - Если это можно, я предпочел бы правду. Меня расстреляют?
С чего вы? Тетенька, вы вот плачете, вы немца пожалели и испугали насмерть.
Старуха всхлипнула, высморкалась в конец головного платка.
Не его. Не-ет. Мне его мать жалко. Она его родила, выхаживала, вырастила такого королевича, в свет отправила. Людям и себе на мученье".
Через некоторое время переводчица спрашивает обер-лейтенанта:
"- Вот у вас на пряжке выбито: "С нами Бог"...
Да-да. Так принято в вермахте.
Но ведь Гитлер назвал христианское учение бесхребетным, непригодным для немцев...
Ну это - традиция. Девиз, если хотите...
Уж если с кем Бог, так это знаете с кем? С той старухой хозяйкой, что пожалела вас или вашу мать, уж не знаю кого.
О, старая матка! - с чувством сказал он, едва дав мне договорить.Это так удивительно... Русская душа...
Бедная причитавшая над ним старуха, оплакав его, отдав ему свою кашу, ошеломила его. Как знать, может и у него есть святая святых, неведомое ему самому... Прежде, до плена, он просто не заметил бы, что эта старуха живой человек.
Бабу, с ненавистью и отчаянием плюнувшую ему в лицо, мы обходили в нашем теологическом разговоре, хотя и у нее русская, не безбожная душа".
Впрочем, ошеломленность обер-лейтенанта - временное состояние:
"...мне-то казалось, в нем что-то сдвинулось. Нет, все при нем незыблемый пласт стройных, крепко связанных между собой понятий. Не отягощенный сомнениями, он всякий раз определенно знает, как ему быть".
И в этом - одна из основ вроде бы непреодолимой силы германской армии. Сцена с заплакавшей старухой может показаться совершенно ненужной, даже нелепой; кстати, один из офицеров разведки зло и грубо высмеивает упоминание о матери обер-лейтенанта.
Но есть в этой сцене нечто, вдруг обнаруживающееся и в поведении самих офицеров разведки. Обер-лейтенанта уже повели на расстрел за отказ сотрудничать, но старший здесь, капитан Москалев, приказывает вернуться:
"- Вот что, пусть он идет. Пусть идет!.. Мы-то ему ничего плохого пусть идет, покажется им - мы ж его пальцем не тронули, пусть глядят. Переводи! И чтоб передал им: пусть сдаются, а то мы их, гадов, перебьем.И, ярясь от воодушевления, хрипло: - И чтоб знали! Чтоб зарубили себе! Мы придем в их Германию!..
Свету было уже так мало, что шаг и другой, и немец скрылся от нас, растворившись за стволами деревьев...
Москалев тяжело дышал - вышел из рамок человек, решает не спросясь, на свой страх и риск, как Бог на душу положит".
И в плаче старухи, и в неожиданном поступке офицера (не забудем, что речь идет о времени жесточайшего противоборства под Ржевом) по-своему выразилось то зреющее превосходство над врагом, которое в конечном счете определило нашу победу над лучшей в истории (по определению самого Жукова) армией.
Напомню цитаты из опубликованных как раз в 1942 году статей Эренбурга, которые требовали: "Не будем говорить. Не будем возмущаться. Будем убивать" - и согласно которым немки - не женщины, а "мерзкие самки". Но, как видим, люди, находившиеся в 1942-м под Ржевом, думали и чувствовали иначе. И, кстати сказать, в плане войны "на уничтожение" мы едва ли бы могли "превзойти" врага... Основой победы явилось другое...
Наше превосходство над врагом было не собственно "военное"; это было превосходство самого мира, в который вторгся враг. И оно не могло осуществиться, реализоваться за краткое время, ибо дело шло о "мобилизации" не армии, а именно целого мира.
Поэтому есть основания полагать, что победа у стен Москвы (именно и только у ее стен!) была все же краткой,- хотя и мощной - вспышкой нашего превосходства, после которой страна пережила и не менее катастрофическое, чем в 1941-м, отступление на юге до Волги и Кавказского хребта, и тяжелейшие - к тому же могущие показаться "бессмысленными" - сражения под Ржевом, длившиеся четырнадцать месяцев.
В истинно объективном воссоздании противоборства под Ржевом, предстающем в сочинениях Елены Ржевской, раскрывается (именно в силу доподлинной объективности) глубокий смысл войны. Это, по своей внутренней сущности, не война большевизма с нацизмом. Хотя подчас в рассказах Ржевской появляются те или иные "реалии", связанные с этими политическими феноменами, они воспринимаются как нечто внешнее, как оболочка гораздо более масштабного содержания. Вот, скажем, в разговоре переводчицы и обер-лейтенанта как-то совершенно естественно возникают и прусский король XVIII века Фридрих Великий, и Наполеон, а в другом месте тема углубляется в историю еще дальше:
"Оказывается, старинный герб Ржева - лев на красном поле... Он стоял на западной окраине русских земель, и не раз на него обрушивался удар врагов, рвущихся в глубь России".
Натиск на Восток особенно усилился начиная с XIV века, и шел он тогда под знаком борьбы Католицизма с Православием*; атака нацизма на большевизм - это только исторически-конкретная "форма" многовекового натиска под разными девизами...
Вот мельчайшая и, казалось бы, совершенно незначительная деталь: у рассуждающего о "великолепных успехах" Фридриха Великого в операциях на уничтожение обер-лейтенанта - несмотря на условия фронтового быта идеально обработанные ногти, что даже побудило переводчицу спрятать свои руки под стол. А с "запредельной" человечностью плачущая при мысли о матери жестокого врага старуха сморкается затем в кончик своего головного платка...
Словом, два несовместимых мира (выявившихся в этих вроде бы не имеющих никакой значительности деталях) - то самое геополитическое противостояние, о котором подробно говорилось выше. И оно, пожалуй, наиболее неоспоримо проявляется в таких вроде бы не заслуживающих серьезного внимания деталях...
Уместно предположить, что Елена Ржевская смогла и увидеть, и оценить значение таких деталей потому, что под Ржевом она впервые соприкоснулась не только с вражескими офицерами, но и с людьми, составляющими основу называющегося Россией мира,- ибо ранее она знала только по-своему замкнутое и как бы театральное московское бытие...
О жизни до Ржева говорится: "Я всегда жила вместе с товарищами. А теперь - одна среди невиданных раньше людей...
Подумала: если меня убьют, Агашин и Москалев (офицеры разведки.- В. К.) скажут: "Была тут переводчица-москвичка" (ничего другого, может, и не скажут, но "москвичка" - обязательно)".
Однако со временем Ржевская убеждается, что вжившись в военное бытие этих "невиданных" ею людей, стала для них своей, а не "москвичкой".
Необходимо отметить, что тот мир, в котором зреет победа над врагом не только собственно русский мир в этническом смысле слова. Так, капитан-разведчик Агашин - "с восточной окраины нашей страны, родом из полукочевого племени... Его отец и дед провели жизнь в седле, с табунами диких лошадей... Но, в общем-то, совершенно неважно, от кого он рожден..." Важно, что он всем существом принадлежит к атакуемому с Запада миру, ради которого в марте 1942-го геройски погибает...
Правда, в последнем его деянии, похоже, выразилась особенная повадка его восточного племени... Горстка людей выходит по пробитому речкой оврагу из вражеского окружения. Патроны давно кончились.
