Я с опаской обозреваю темную тучу.
Прогулочным шагом мы с Максом сворачиваем в поросший кустами проулок.
– Закат догорал, тучи в небе клубились… – вдохновенно декламирует Макс, оглядывая небо, и берет меня за руку. – Когда-нибудь, Данечка, я мечтаю и в себе обнаружить талант поэта… и да – ты права: ливень сейчас точно долбанет.
Открываю рот, чтобы пошутить о том, что с такой обсценной лексикой стать поэтом Максу вряд ли удастся, но он вдруг останавливается, отпускает мою руку, а потом срывается с места и быстрым шагом, почти бегом, догоняет парня, прошедшего мимо нас пару секунд назад.
Я растерянно наблюдаю, как Макс хватает незнакомца за плечо, разворачивает к себе и резким коротким кивком ударяет лбом в переносицу. Раздается хруст. Пошатнувшись, незнакомец наклоняется и хватается за нос, дикими глазами смотрит на Макса, но тот бьет парня коленом в живот, хватает за шиворот и снова наносит лбом удар по уже сломанному носу. Все действо занимает от силы шесть секунд: я еще не успеваю в ужасе поднести ладонь ко рту, а прохожий уже валится мешком на асфальт и, закрыв руками лицо, стонет.
Я прихожу в себя – подбегаю и хватаю Макса за рубашку.
– Ты что делаешь? – визжу, но Макс отмахивается, рывком поднимает потерпевшего за шкирку и поворачивает лицом к свету фонаря.
И тонкие ноги меня подводят – я плюхаюсь на асфальт и в тупом ступоре пытаюсь отползти назад.
На меня смотрят пустые мутные глаза чайного цвета.
* * *
– Помнишь ее, ублюдок?! – Макс опускается на корточки рядом с уродом и заглядывает в разбитую опухшую рожу, но урод отрицательно мотает головой.
– Это неправильный ответ! – ровным голосом произносит Макс, на его лице появляется и застывает жуткая холодная улыбка, похожая на оскал. Он размахивается и бьет урода кулаком в живот так, что тот съеживается, падает, задыхается и кашляет.
Когда-то от такого же удара задыхалась и умирала я.
Сидя на асфальте, я смотрю на брата – в его пустом взгляде сейчас только маниакальная упертая решимость расправиться с уродом, сломавшим меня. Человек с моим лицом с лихвой возвращает ему страдания, которые тот причинил мне. Я еще никогда в жизни не была никому так благодарна…
И в этот момент урод цедит:
– Да помню я эту шкуру. Она тащилась и просила еще!.. – И глухо смеется.
Я сжимаю в кулаки свои слабые руки.
Макс молча обходит лежащее мешком на асфальте ничтожество и резко бьет его ногой по почкам. Потом бьет снова. И снова. И снова. С ужасом понимаю, что у Макса отказали тормоза – еще несколько ударов, и он навсегда избавит урода от страданий.
Все это время моя рука пытается нащупать в недрах рюкзака шокер.
Сжав в ладони прорезиненную рукоятку, я вскакиваю, подбегаю к уроду и вырубаю его коротким разрядом тока.
Как просто…
Под предгрозовым небом у моих ног беспомощной тушей валяется виновник всех страхов, кошмаров и фобий, а я вольна сделать с ним все, что заблагорассудится… Вся боль и обида маленькой девочки внезапно достигают критической точки и, размахнувшись, я изо всей силы пинаю урода ногой в пах.
Мягкость и беспомощность… Цепь уродских поступков…
Хватит.
Меня мутит и трясет, и я снова сажусь на асфальт. Макс, тяжело дыша, опускается рядом.
Сколько раз я представляла себе этот день, сколько изощренных и позорных пыток придумывала для такого случая, но… сейчас в голове и в душе пустота. Ни радости, ни удовлетворения – только пустота, оставшаяся от сжигавших меня многие месяцы мыслей о никчемности, бессилии и ненависти.
Я не замечаю, что по лицу течет вода, пока теплая ладонь Макса не утирает ее с моих щек.
– Даня, – тихо зовет он. – Отвернись от этого мешка с говном. Смотри на меня.
Я перевожу взгляд на Макса, и волна облегчения, благодарности и огромной любви пробивает дамбу – я бросаюсь к нему на шею, душу в объятиях, реву и всхлипываю до тех пор, пока, шипя, нас стеной не накрывает летний ливень.
* * *
Шлепая кедами по лужам, промокнув до нитки, мы бежим домой.
– Макс, вообще-то голова в первую очередь нужна для того, чтобы ей думать! – Я пытаюсь перекричать дождь и воровато оглядываюсь.
– А еще головой можно мочить, – отзывается, стуча зубами, Макс. – Не бойся. Жить этот ублюдок определенно будет. А вот иметь потомство после твоего бронебойного удара – уже вряд ли!
Мы вбегаем в темноту родного подъезда – в кедах хлюпает, с одежды льется вода. Поднимаюсь по гулким ступеням и впервые в жизни чувствую ничем не замутненное счастье – настолько огромное, что кружится голова.
Карманная обезьянка, фрик Кома в стремной шапочке, все же исполнил свою часть договора – он за меня отомстил.
Глава 35
Чистота, радость и любовь переполняют меня – я иду по хрустальной дороге, раскинувшейся над головокружительной пропастью. От огромных, заполненных светом пространств перехватывает дух, дрожат колени, трепещет сердце, но теплая рука идущего впереди крепко держит мою руку…
Просыпаюсь в отличном настроении – всю ночь, под шум дождя, я спала как убитая. Не последнюю роль в этом сыграла и зверская доза чая с медом и лимоном, которым нас вечером во избежание простуды накачала бабушка.
Повернувшись на бок, я тут же обнаруживаю расположившегося на диване Макса со смартфоном в руках – он яростно переписывается с кем-то. Уловив шевеление на кровати, Макс угрюмо бормочет:
– Я проспал, и эти гады оставили меня не у дел…
– Ряды пополнились молодой кровью, а тебя отправили на пенсию. Списали в утиль! – Я сладко потягиваюсь, подмигиваю Максу и в полумраке зашторенной комнаты различаю у него над бровью проявившийся за ночь нехилый синяк.
Этот злосчастный синяк вновь становится поводом для бабушкиных нотаций, едва мы показываем носы на кухне.
– Максим, что у тебя на лбу? – ругается она. – Ты меня в могилу сведешь, дурак пустоголовый…
Макс
