нам Ахтой – плюхнулся на циновку. И простонал:
– Я очень устал. Я очень устал…
Его примеру последовали Джехутимес и Тихотеп (так звали второго друга ваятеля). Усевшись, они принялись барабанить ладонями по столику. Дружно приговаривая:
– Усерхет, Усерхет, подавай, подавай!..
– Клянусь прахом своих предков! – провозгласил купец. – Клянусь их костями, я не видел более веселых людей!
Тахура поклонился Джехутимесу глубоким поклоном, приложив руку к сердцу. И не спускал глаз с ваятеля. Трое за столиком перестали стучать. Ответили купцу легкими кивками. Купец сказал:
– О почтеннейший Джехутимес, слава которого перешагнула пределы Кеми! Разреши мне простыми речами, моим нескладным языком выразить тебе мое глубочайшее уважение. И тебе, и твоим несомненным способностям.
Джехутимес был удивлен. Обращение иноземца, говорившего с акцентом, и смутило и порадовало его. Разве плохо, если тебя знают, если слава твоя перешагнула через пределы страны твоей?
– Благодарю, – ответствовал Джехутимес. – Я не знаю тебя, хотя полагаю, что ты – чужестранец.
– Верно, ты угадал. Глаз твой остер, и от него не укроется ничего! К твоим услугам недостойный сын вавилонской земли Тахура, поклонник искусств и всего прекрасного. Хотя занятие купца не всегда позволяет обращать взоры к дарам искусства, тем не менее – правда, не без труда – мне удается иной раз полюбоваться произведением кисти или резца.
Нельзя было не пригласить к столу столь вежливого, столь представительного мужчину, к тому же чужестранца, к тому же любящего искусство, ценящего искусство. И вот Тахура пристраивается к компании молодых людей. Ему уступают лучшее место – возле стены. От удовольствия он обеими руками расчесывает бороду, весело пялит глаза, громко покашливает…
– О тебе много приходилось слышать… – говорит он, обращаясь к Джехутимесу.
– Плохое или хорошее?
– Только хорошее! Самое лучшее!
Ваятель краснеет. Словно девушка. Смущается, как школьник. И от чего? От похвал малознакомого купца!
Ахтой говорит:
– Уважаемый Тахура, нету слов, которые могли бы наиболее полно оценить способности и мастерство нашего Джехутимеса. Он годами не стар, а уж начальник над нами…
– Да, да, – повторил восхищенно купец, – начальник, начальник…
– Сам фараон говорит: вот ваятель, который воистину велик…
– Сам фараон… Сам фараон, – повторяет купец.
– Ухо Джехутимеса обращено к фараону. Он – истинный послушатель его величества…
– Конечно, конечно… – Купец не спускает глаз с ваятеля. Они у него словно звезды: горят, горят!
Ахтой превозносит своего начальника, чтобы показать, что слово чужестранца не есть что-то особенное, что Джехутимес слышал кое-что и поприятнее.
Тихотеп поддерживает Ахтоя. Разумеется, Джехутимес не имеет себе равного. Где? В Кеми. А если угодно – во вселенной. Кто видел подобное тому, что выходит изпод рук ваятеля? Тихотеп уставился на купца, вопрошая: «Кто?»
Купец развел руками:
– Я видел свет. Ибо торгую там, где возможно и где совершенно невозможно.
Джехутимес захохотал:
– Неужели и там, где невозможно?
– А что? Торгую и там, где невозможно!
Ахтой и Тихотеп чуть не покатывались от смеха.
«…Это очень веселые люди. Клянусь богами, я редко встречал столь жизнерадостных ваятелей. Так могут смеяться люди счастливые. Неужели каменные изображения доставляют им такое наслаждение?..»
Та самая девица Май, которая совсем недавно предстала перед купцом, поднесла сладостей и расставила тарелочки перед гостями.
– Я прошу, – сказал Тахура, – я прошу разрешить мне угостить вас вином. Я запас вина, которое удивит и своей крепостью, и ароматом. Мы, вавилоняне, ценим в вине и то и другое.
– Это правда? – спросил Джехутимес, обращаясь к лавочнику.
– Что вино изумительно?
– Да.
– Верно, господа, вино такое, что его можно пить и пить без конца. Оно целительно для сердца. И от него совсем не мутнеет разум.
– Что же лучшего можно придумать! – воскликнул Ахтой.
Май сходила за вином. И когда она разлила, все нашли его прекрасным.
– Откуда оно? – поинтересовался Джехутимес.
– Тайна, – многозначительно произнес Тахура. – Учтите: я купец, и мое ремесло – торговля. Я брожу по свету.
– В поисках вина? – сказал Ахтой.
– Не только вина.
Тихотеп перешептывался с Май. Он ее увидел впервые, хотя в лавке не в первый раз. Кто она? И давно ли здесь? Она не ответила на первый вопрос. А на второй ответила утвердительно: да, давно.
– Не верю.
– Почему? – Она улыбалась, оголяя зубы, подобные лунным лучам – голубовато-беловатым.
– Вот так, не верю.
– Но почему же? – Она улыбалась глазами, устами, пупком, торчащим невообразимо похотливо. Всем существом…
– Если давно, то я, значит, слеп.
– Возможно! – Она улыбалась коленями – точеными, мраморными.
– Нет, я не слеп!
Бедный Тихотеп, помощник Джехутимеса, ничего не понимал: неужели встречал ее в этой лавке и ни разу не обратил на нее внимания?
– Не обратил, – сказала она.
– В таком случае я прыгну в Хапи!
– Почему?
– Ты еще спрашиваешь, Май, почему? Я скажу: не стоит жить тому, кто не умеет приметить подобную красоту.
Он попытался обнять ее. Она выскользнула из его рук, словно рыба. И тут же скрылась за занавеской.
Тихотеп с горя прильнул к чарке. Он пил, можно сказать, по капле. Наслаждаясь. Вдыхая аромат вина. И думая о ней. Он уже не мог не думать. (Это вполне понятно в его тридцать лет.)
В углу стоял Усерхет и внимательно наблюдал за столиком. Он подавал почти невидимые знаки – и служители приносили что надо. Но Май так и не появилась.
Тахура очаровал Джехутимеса. Это очень редкостный купец. Тонкий ум, приятное обхождение, знания его не могли не удивить любого непредубежденного собеседника. Он легко переходил с одного предмета на другой. Он знавал земли и моря. Горы и небеса открывали ему свои тайны. Но самое удивительное не это. Совсем не это! Купец понимал силу камня. Силу резца. Вавилонянин хорошо разумел значение цвета и сочетания красок. Он особенно почитал тех, кто был искусен в ваянии колоссов. Купца более всего поражал, например, сфинкс, что у пирамиды Хуфу. Искусство – велико, а человек – мал. Сфинкс и доказывает превосходство искусства…
Джехутимес не мог согласиться с этим. Разве искусство должно подавлять?
– Нет, удивлять, – ответил купец.
– Тоже неверно.
– Что же верно?
– Я скажу, уважаемый Тахура.
– Я слушаю.
Джехутимес отпил глоток вина. Его лицо, каждая складка и морщинка выражали крайнюю глубину его мышления. Будто ваятель прислушивался к внутреннему голосу, будто не говорил как смертный, но чревовещал подобно чародею. Ибо такова была его вера в искусство. А искусство составляло смысл всей жизни. Если бы сказали ему: не будет больше искусства – он бы попросил: тогда возьми мою жизнь!.. Джехутимес говорил:
– Времена гигантских сфинксов миновали. Навсегда ли? Наверно! Ты спросишь меня: жалею ли я об этом? Отвечу тебе: и да и нет. Правда, я хожу
