где каменный пол выстлан линолеумом, чтобы заглушать шаги, а потом запихнут в клетушку, что-то вроде дровяника, то она наконец поймет, где находится.
Так значит, ее привезли назад, в Буду.
На конспиративную виллу на улице Этвеша, этот дом она выбирала сама, под ее же началом он перестраивался, и значит, не все потеряно, и скоро она будет в окружении знакомых лиц.
Винтовая лестница в доме была, но не было линолеума; была клетушка, откуда-то рядом тянуло запахом свеженаколотых дров и сернистой вонью кокса, но стена, которой она коснулась связанными руками, была сырая, кирпичная.
Она лежала на чем-то мягком, впадая время от времени в забытье.
От жажды губы ее так распухли, что она не могла их сомкнуть, во рту пересохло, язык прилипал к воспаленным кровоточащим ссадинам.
Она попыталась приглушить жгучую пульсирующую боль, прижимаясь лицом к отсыревшей стене, но влаги на ней было недостаточно, чтобы смочить язык.
Через какое-то время ей удалось стащить с глаз повязку.
Нет, это был не тот дом, наверняка не тот, и значит, надеяться не на что.
Над головой, совсем высоко, было что-то вроде окошка; оно было прикрыто куском картона, вдоль неровных краев которого просачивалось немного света и воздуха – то есть стекла в окне не было.
В стене она обнаружила ржавый крепежный хомутик с довольно острым краем и стала перетирать им веревку, пока наконец ей не удалось освободить руки.
Теперь у нее был кусок веревки, однако слишком короткий, чтобы сделать петлю и завязать узел, да и закрепить ее было не на чем.
Во сне ей пригрезилась нежная музыка, настолько прекрасная, успокаивающая, что ей было жаль, что она проснулась, но музыка продолжала звучать, правда теперь уже не столь завораживающе – мелодия была довольно обыкновенная, танцевальная.
Она решила, что это галлюцинация, она знала, что жажда может свести человека с ума, вот она и сошла, но еще не настолько, чтобы не осознавать этого.
Хорошо, значит, сошла с ума, только было непонятно, когда же это случилось.
Она знала даже, что вот сейчас на нее снова накатит приступ ярости, она его уже чувствовала; в полном сознании она бросилась на стену и стала об нее биться, и билась, невзирая на то что силы ее почти иссякли.
Музыка доносилась снаружи; в подвале стало прохладней, и сквозь щели почти не проникал свет.
Наверное, был уже вечер.
Но теперь она уже не могла решить, когда видит сон, а когда – галлюцинации, которые не поймешь, то ли есть, то ли нет; под действием музыки сквозь стену пробился маленький ручеек и заструился, потом превратился в поток, прорвало трубу, подумала она, а вода, пузырясь и пенясь, уже падала со стены грохочущим водопадом, в котором она чуть не захлебнулась.
В следующую минуту, а может быть, через полчаса или через два дня, она в этом была уже не уверена, она трезво подумала, да ведь все в порядке – раз она пытается выковыривать из щелей между кирпичами размягченные влагой кусочки раствора.
Ей даже удалось на руках подтянуться к окну, но тут снова заиграла музыка, и она сорвалась назад.
Но не сдалась и с новой попытки все-таки дотянулась кончиками пальцев, ногтями до края картонки.
Вися на стене, она теребила ее до тех пор, пока та не сдвинулась с места и не выпала из оконца.
И она увидела через него освещенную разноцветными фонариками террасу, на которой под эту музыку танцевали одетые по-вечернему люди, а на ступеньках, что вели в темный сад, стояли двое мужчин и на каком-то незнакомом ей языке разговаривали с весьма красивой молодой женщиной.
На женщине было платье из затканного цветами муслина, лицо выглядело серьезным.
И если бы чуть спустя за ней не пришли, не провели как раз по тем самым ступенькам, если бы двое мужчин и молодая женщина вполне вежливо не уступили бы им дорогу, если бы они не прошли по террасе среди танцующих, чтобы войти в дом, то она до сих пор бы думала, что вечеринка в саду с фонариками была одним из ее видений.
По запахам, по обрывкам неродной речи, по виду и форме предметов она предположила, что, возможно, ее переправили через границу и она находится сейчас где-то под Братиславой.
Сперва они показали мне подпись твоего отца и предложили прочесть его свидетельские признания, а потом – протокол допроса Яноша Хамара, где он подтверждал достоверность и истинность этих показаний.
Напротив меня, удобно устроившись в креслах, сидели двое мужчин.
Я сказала, что это неправда.
Они удивились, что значит неправда, с чего я это взяла, и с хохотом, перебивая друг друга, стали клеймить самыми похабными выражениями мою с ними связь.
Либо они лгут, либо их, как меня, тоже пытали, а может, оба сошли с ума, других вариантов нет – это все, что я вам могу сказать.
На столе стоял стакан с водой.
Протокол твоего допроса мы уже подготовили, сказал один из них, подпишешь – тогда сможешь выпить.
Я сказала, что никакого допроса не было, поэтому и подписывать нечего.
После чего другой подал знак, и меня вытащили в боковую дверь.
Как только дверь закрылась, меня начали избивать, швырнули в какую-то ванну и пустили горячую как кипяток воду, били по голове насадкой для душа и при этом орали: шпионка, изменница, потаскуха, пей теперь сколько влезет.
Я очнулась в подвале, и вскоре меня опять потащили наверх.
Прошло не так много времени, потому что одежда моя была все еще насквозь мокрой и все так же звучала музыка.
Однако на этот раз меня повели не через террасу, а вверх по винтовой лестнице, в гараж, и в дом, пройдя по садовой дорожке, мы попали, видимо, через главный вход.
Меня ввели в небольшую комнату, где стоял только огромный письменный стол и стул перед ним.
За столом, в мягком свете настольной лампы, сидел светловолосый молодой человек; музыка была слышна и здесь.
Когда я вошла, он вскочил и с величайшей радостью, какую только можно представить в таких обстоятельствах, с видом, будто ему давно не терпелось увидеть меня, приветствовал меня по-французски, предложил сесть и, опять-таки по-французски, выразил свое возмущение тем, как со мной, несмотря на его строжайшие указания, до сих пор обращались.
Но теперь все будет иначе, он это обещает.
Я спросила его, почему мы должны говорить по-французски.
Было странно, что в его поведении не было ничего неискреннего, и во мне зародилась крохотная надежда, что
