Когда в сентябре 1989 года мне довелось побывать в Вальми, на месте исторического сражения во Франции, и услышать звуки старинного клавесина, я подумал, что вечно только минувшее и сегодняшние перемены. От прошлого нельзя «отказаться», его нельзя изменить. Над ним нельзя смеяться или мстить ему. Это наше прошлое.
Горбачев – это почти прошлое. Но при этом не следует забывать, что ушедшее всегда сохраняет свою власть над грядущим.
Вместо заключения: История в лицах
Россия дорога и любима в самых своих чудовищных противоречиях, в загадочной своей антиномичности, в своей таинственной стихийности.
Н. БердяевЛенин навсегда остался аятоллой, духовным вождем СССР (не России!). Государство, которое он основал в 1922 году, просуществовало около семи десятилетий, но духовная власть первого вождя все эти годы была беспрецедентной.
Практически незаметная жизнь будущего вождя на родине и в эмиграции закончилась для Ленина багрово-красной вспышкой таких перемен, которые «перевернули» не только Россию, но и многое в человеческой цивилизации. Видя в Боге «опиум для народа», Ленин явился, однако, источником «светской религии», которая стала господствовать в умах миллионов людей. При всем том, что Ленин знал себе «цену», при земной жизни он не мог, наверное, и предположить, что будет долгие десятилетия лежать в известной всему миру мраморной усыпальнице, к которой потекут миллионы людей, чтобы ему поклониться (а многие просто из-за большевистского ритуала или любопытства). Сделав всех россиян несвободными, он тем не менее станет для них идеологическим богом. При самой буйной фантазии нельзя было и подумать, что высшие правители великой страны дойдут до спиритуализма с «духом» Ленина. В начале марта 1973 года в присутствии всех руководителей КПСС давно почившему Ленину выпишут, как живому, партийный билет № 00000001, уже веря, что дух первого вождя присутствует в них самих, во всей советской действительности.
Невиданное идолопоклонство так захватит страну, что к уже имеющимся 70 тысячам памятников и бюстов коренастому покорителю людей (в столицах, мелких городах, селах, в заводских дворах, портах, пионерских лагерях) будут продолжать воздвигать все новые и новые монументы. Такой станет светская религия ленинизма, которая, отринув христианского Бога как миф, создаст уродливую легенду о вечно «живом Ленине». И ее будут воспринимать как «новую реальность».
«Человек, отрекаясь от одного Бога, – пишет А.Н. Яковлев, – непременно творит себе кумира на земле, воздвигает нового идола. Он ищет перед кем преклониться и чему служить… Но если небесный Бог невидим, непостижим, непознаваем, то земной идол виден, осязаем, его слушают, ему рукоплещут, и в этом огромное преимущество авторитаризма для примитивного сознания»{1209}. Человек в тоталитарном обществе хочет остаться рабом. Когда я вижу, как в середине девяностых годов пожилые мужчины и женщины несут на митингах портреты Ленина и Сталина, то чувствую: большевистское рабство им ближе, чем возможность, опираясь на свободу, пойти к цивилизованному обществу. Они не виноваты в этом: ленинизм оказался столь живучим, что его было трудно смести даже правдой.
В гениальной главе из романа «Братья Карамазовы» «Легенда о Великом Инквизиторе» Ф.М. Достоевский пишет, что у человека нет заботы тяжелее, чтобы передать кому-то Свободу, данную ему Христом. Ему с ней, свободой, мучительно трудно. К Свободе еще нужно прийти и осознать ее сердцем. Великий русский писатель-провидец, излагая свою «легенду», видел на сотню лет вперед…
История после смерти Ленина получит в стране однолинейный вектор развития: движение к коммунизму. Один из тех, кто был в начале своего пути марксистом, а затем стал его непримиримым критиком, глубокий мыслитель Карл Поппер в своей книге «Незавершенные поиски. Интеллектуальная автобиография» пришел к выводу, что «коммунизм – это вера в обещание создать лучший мир»{1210}. Лаконично и понятно. А главное, верно: «обещание».
На XXVII съезде КПСС, где была принята третья программа партии, сформулирована громоздкая, многоэтажная, в 13 строк дефиниция о сути коммунизма. Вот ее первая половина: «Коммунизм – это бесклассовый общественный строй с единой общенародной собственностью на средства производства, полным социальным равенством всех членов общества, где вместе с всесторонним развитием людей вырастут и производительные силы на основе постоянно развивающихся науки и техники, все источники богатства польются полным потоком и осуществится великий принцип «от каждого по способностям – каждому по потребностям»…»{1211}
На этот раз, помня об историческом конфузе Н.С. Хрущева, не стали устанавливать точных сроков пришествия коммунистического рая на земле, когда наконец «источники общественного богатства польются полным потоком…». Молодой генсек М.С. Горбачев скромно сообщил делегатам: «Сегодня можно сказать определенно лишь то, что выполнение нынешней Программы выходит за пределы текущего столетия»{1212}.
Мне довелось быть на обоих партийных съездах, которые шли под эгидой седьмого «вождя» Михаила Сергеевича Горбачева. Он действительно был там самой заметной фигурой. Слушая раздел отчетного доклада о новой программе партии, который делал генсек, я ловил себя на мысли, что не знаю ни одного из своих близких друзей, кто бы верил в «коммунистическую перспективу». Мы все, я, конечно, тоже, уже относились к обильной коммунистической фразеологии как к необходимому и привычному ритуалу. Не больше. Все хотели лучшей жизни. Все еще верили, что она может наступить. Ну а коммунистические мифы – это вроде неизбежных и обязательных заклинаний-молитв.
Когда докладчик, говоря о коммунизме, вновь заявил, что «наши планы» опираются «на неисчерпаемое богатство идей Владимира Ильича Ленина» и «мы сможем выполнить завет великого Ленина с энергией, единством воли подниматься выше, идти вперед», чувствовалось, что какие-то привычные иррациональные эмоции уже овладели депутатами съезда.
– Иной судьбы нам историей не дано. Но какая, товарищи, это прекрасная судьба!{1213} – с пафосом заключил Горбачев.
Естественно, последовали «бурные, продолжительные аплодисменты. Все встают». Самое парадоксальное заключалось в том, что, зная об эфемерности и призрачности цели, к которой звали людей, все аплодировали искренне. Во что-то нужно было верить… Хотели верить туманной надежде, чему-то далекому и ирреальному. То была какая-то партийная мистика.
