(меня посвятили еще в семьдесят шестом в Санта-Фе). Странно было только, что шабаш проводится публично, в единственную ночь года, когда полагающийся там костюм не бросается в глаза, а правила поведения в порядке вещей. Совсем уж обнаглели.
А вдруг это моя родная параллель в период правления Пророков?
(Плюс-минус двадцать первый век?) Если они празднуют Санта-Каролиту — это правдоподобно, но окружающее не очень-то совпадает с тем, что я читала об Америке при Пророках. И насколько я знаю. Корпус Времени не держит резидентуру в Канзас-Сити двадцать первого века второй параллели.
Если б можно было нанять вертолет, я слетала бы на пятьдесят миль к югу и попыталась бы найти город Фивы, где родилась. Найди я его, было бы за что зацепиться. А не нашла бы — значит, скоро дюжие санитарки снимут с меня смирительную рубашку и покормят.
Если б у меня были деньги. Если бы мне удалось бежать от этих монстров. Если бы я не боялась прокторов Верховного Епископа. Если б не опасалась, что мне в воздухе отстрелят задницу.
Лиззи обещала купить мне для Пикселя поводок со шлейками: не для того, чтобы его выгуливать (это дело несбыточное), а чтобы передать с ним весточку. Той веревочки, что я повязала ему на шею в прошлый раз, оказалось явно недостаточно. Пиксель, наверно, сорвал когтями бумажку или порвал бечевку.
* * *
Иштар назначила день для встречи с теми, кто спасал меня в 1982 году, через семнадцать месяцев после моего прибытия в Бундок. Должны были присутствовать Теодор-Лазарус-Вудро (я представляла его себе в трех лицах, как новое воплощение Троицы), его кленовые сестры Ляпис Лазули и Лорелея Ли, Элизабет Эндрю Джексон Либби Лонг, Зеб и Дити Картер, Хильда Мэй и Джейкоб Бэрроу и оба корабля, наделенных разумом: "Веселая Обманщица" и "Дора". Иштар заверила Хильду (и меня), что через семнадцать месяцев я определенно помолодею.
Но уже через пятнадцать месяцев Иштар объявила, что дело сделано. Не могу описать вам подробно, как проходил процесс омоложения — тогда я в этом еще не разбиралась, ученицей меня приняли намного позже, когда я приобрела квалификацию и медсестры, и врача, соответствующую бундокским нормам. И в учебной клинике, и в клинике омоложения для наркоза используют средство под названием "лета" — с пациентом вытворяют страшные вещи, а он ничего об этом не помнит. Вот и я не помню ничего тяжелого, а помню только блаженные праздные дни, когда читала мемуары Теодора, изданные Джастином, и узнавала манеру Вудро: автор врал напропалую.
Однако чтение было захватывающим. Теодора взаправду мучила совесть из-за того, что он спал со мной. Боже ты мой! Можно забрать парня из Библейского пояса, но Библейский пояс из парня не вышибешь. Тут не помогают даже долгие века и знакомство с другими, лучшими цивилизациями, совсем не похожими на штат Миссури.
А кое-что в мемуарах вызвало у меня гордость за моего "непутевого" сына: он во все времена был неспособен бросить жену и ребенка. Поскольку я придерживаюсь мнения, что упадку и разрушению Соединенных Штатов во многом способствовали мужчины, забывшие свой долг по отношению к беременным женщинам и малым детям, я охотно прощаю своему скверному мальчику все его выходки — за то, что в этом грехе он неповинен. Мужчина должен жить — и умереть, если надо — ради своей подруги и своих детенышей, а иначе он никто.
Вудро, эгоистичный во многом другом, эту кислотную пробу выдержал с честью.
Мне радостно было узнать, как сильно Теодор желал меня. Я в свое время сгорала от желания к нему, и когда я прочла, что его желание не уступало моему, это согрело меня. Во времена нашего романа я не была в этом полностью уверена (женщина, одержимая похотью, может быть жуткой дурой), а с годами моя уверенность все уменьшалась. Но вот оно, доказательство: ради меня он с открытыми глазами сунул голову в пасть льву — пошел добровольцем на войну, до которой ему не было дела, и "подставил задницу под пули", по словам его сестер. (Его сестры — мои дочери. Боже правый!) Кроме мемуаров Лазаруса, я читала исторические труды, которые давал мне Джастин, и учила галакту методом погружения. После первых двух недель в Бундоке я попросила, чтобы со мной не говорили по-английски, и взяла у Фины мемуары Теодора на языке оригинала. Вскоре я уже бегло говорила на галакте и начала на нем думать. В основе галакты лежит испанг, вспомогательный язык, на котором в двадцатом веке стали общаться обе Америки ради облегчения торгово-промышленных переговоров. В этом искусственном языке английские и испанские слова управляются испанской грамматикой, несколько упрощенной ради удобства англоязычной стороны.
Позже Лазарус сказал мне, что испанг считался еще и официальным языком космолетчиков во времена Космического ограничительного акта, когда все космические пилоты служили или в "Спейсвейз, Лимитед", или в других дочерних компаниях "Гарриман Индастриз". Он сказал, что целые века и тысячелетия спустя в галакте еще долго можно было распознать испанг, хотя словарь значительно обогатился — подобным же образом и в подобных же целях Римская церковь на долгие века приняла и обогатила латынь цезарей. Оба этих языка были необходимы людям, а поэтому жили и развивались.
* * *
"Я всегда хотела жить в мире, созданном Максфилдом Парришем — и вот я в нем живу". Этими словами открывается дневник, который я начала вести в период своего омоложения, чтобы осмыслить и смягчить шок, испытанный мной, когда меня заживо изъяли из Безумных Лет Теллус Прим и кинули в почти аполлоническую стихию Теллус Терциус.
Максфилд Парриш был художник моеговремени(1870–1966), реалистическими средствами изображавший невиданный никем прекрасный мир увенчанные облаками башни, ослепительных девушек и захватывающие Дух горные вершины. Если вам неизвестно, что такое "синие тона Парриша", зайдите в бундокский Музей искусств и насладитесь там коллекцией его полотен, "похищенных" при помощи пантографа из американских музеев двадцатого века на Восточном Побережье (а одна фреска — из вестибюля "Бродмура"). Проделала все это частная экспедиция Корпуса Времени, которую оплатил старший Лазарус Лонг, чтобы сделать подарок своей матери в день ее стодвадцатипятилетия и заодно отметить серебряную годовщину их свадьбы.
Да, мой скверный мальчик Вудро женился на мне под давлением своих жен и брачных братьев, сначала обработавших меня, их преобладающего большинства: три жены Вудро, две его кленовые сестры и Элизабет, до своего превращения в женщину звавшаяся Эндрю Либби, были с ним в рейсе.
В то время (в 4324 году Галактической эры) на месте было семь
