Читаем без скачивания Толедский собор - Висенте Бласко

– Вы правы: Испанія печальна,- отвтилъ Габріэль.- Она уже не ходитъ вся въ черномъ, съ четками на рукоятк меча, какъ въ прежнее время, но душа у нея мрачная, живущая отголосками инквизиціи, страхомъ костровъ. Нтъ у насъ открытой веселости.

– Эго всего замтне въ музык,- сказалъ донъ-Луисъ.- Нмцы танцуютъ томные или бшеные вальсы, или съ кружкой пива въ рукахъ поютъ студенческія псни, прославляя беззаботную жизнь. Французы хохочутъ и пляшутъ съ порывистыми движеніями, готовые сами смяться надъ своими обезьяньими ужимками. У англичанъ танцы похожи на спортъ здоровыхъ атлетовъ. И вс эти народы, когда они проникаются тихой поэтической грустью, поютъ романсы или баллады, жаждутъ сладкихъ звуковъ, которые усыпляютъ душу и возбуждаютъ фантазію. A наши народные танцы носятъ священническій характеръ, напоминаютъ экстазъ танцующихъ жрицъ, которыя падаютъ въ конц къ подножію алтаря съ обезумвшими глазами, съ пной на устахъ. А наше пніе? Псни прекрасны, но сколько въ нихъ отчаянія, до чего он надрываютъ душу народа, любимое развлеченіе котораго – видъ крови на аренахъ цирка!

Говорятъ объ испанской живости, объ андалузской веселости… Хороша она!… Я разъ былъ въ Мадрид на андалузскомъ праздник. Вс хотли быть веселыми, пили много вина. Но чмъ больше они пили, тмъ лица становились боле мрачными, движенія боле рзкими… Олэ!! Олэ! Но веселья не было. Мужчины обмнивались злыми взглядами; женщины топали ногами, хлопали въ ладоши съ затуманеннымъ взоромъ, точно музыка опустошила ихъ мозгъ. Танцовщицы извивались какъ зачарованныя зми, сжавъ губы, съ неприступнымъ, надменнымъ взглядомъ, какъ баядерки, исполняющія священный танецъ. По временамъ раздавалось пніе на монотонный и сонный мотивъ, съ острыми выкриками, какъ у человка, падающаго пораженнымъ на смерть. Слова псенъ были прекрасны, но печальны, какъ жалобы узника въ тюрьм. Содержаніе всхъ псенъ было одно и то же: ударъ кинжала въ сердце измнницы, месть за оскорбленіе матери, проклятія судьямъ, посылающимъ разбойниковъ на каторгу, прощаніе съ міромъ передъ казнью на зар послдняго дня – похоронная поэзія, сжимающая сердце и убивающая радость. Даже въ гимнахъ женской красот говорилось о крови и кинжалахъ. Вотъ музыка, которая развлекаетъ народъ въ праздникъ, и будетъ "веселить" его еще много вковъ. Мы – печальный народъ и можемъ пть только съ угрозами и слезами. Намъ нравятся только т псни, въ которыхъ есть стоны и предсмертный хрипъ.

– Это совершенно понятно,- возразилъ Габбріэль.- Испанскій народъ любилъ своихъ королей и своихъ священниковъ, слпо имъ врилъ, и сталъ походить на нихъ. Онъ веселъ грубымъ весельемъ монаха; его плутовскіе романы – разсказы, придуманные въ часы пищеваренія въ монастырскихъ трапезныхъ. Предметы нашего смха всегда одни и т же: уродство нищеты, паразиты на тл, мдный тазъ благороднаго гидальго, уловки нищаго, который крадетъ кошелекъ у товарища, ловкая кража у благочестивыхъ дамъ въ церкви, хитрость женщинъ, которыхъ держатъ взаперти, боле порочныхъ, чмъ женщины, пользующіяся полной свободой… Испанская грусть – дло нашихъ королей, мрачныхъ, больныхъ, мечтавшихъ о міровой власти въ то время, какъ народъ умиралъ съ голоду. Когда дйствительность не оправдывала ихъ надеждъ, они становились мрачными ипохондриками, приписывали свои неудачи кар Господней и, чтобы умилостивить небо, предавались жестокому благочестію. Когда Филиппъ II услышалъ о гибели "непобдимой Армады", о смерти тысячъ людей, которыхъ оплакивала половина страны, онъ не обнаружилъ никакого волненія. "Я послалъ ихъ сражаться съ людьми, а не со стихіями", сказалъ онъ и продолжалъ молиться въ эскуріал. Жестокая грусть этихъ монарховъ гнететъ до сихъ поръ нашъ народъ. He напрасно уже много вковъ черный цвтъ сталъ цвтомъ испанскаго двора. Темные парки королевскихъ замковъ, тнистыя, холодныя аллеи были всегда и остались до сихъ поръ любимыми ихъ мстами для прогулокъ. Крыши ихъ загородныхъ дворцовъ темныя, башни плоскія и дворы мрачны, какъ въ монастыряхъ.

Габріэль радъ былъ, что могъ свободно, безъ боязни, изливать накипвшія въ немъ мятежныя чувства передъ музыкантомъ, и воодушевился, говоря о вліяніи вковъ инквизиціи на народъ. Угрюмость королей, продолжалъ онъ – наказаніе, возложенное природой на испанскихъ деспотовъ. Когда кто-нибудь изъ королей, какъ напримръ Фердинандъ V, имлъ отъ природы художественный вкусъ, то вмсто того, чтобы наслаждаться жизнью, онъ томно вздыхалъ, слушая женоподобное сопрано Фаринелли. Боле безразличные къ красот короли жили вълсахъ около Мадрида, охотились на оленей и звали отъ скуки въ промежуткахъ между выстрлами. Печаль католической вры проникла въ плоть и кровь нашихъ королей. Въ то время какъ человчество, осмлвшее подъ чувственнымъ дуновеніемъ Возрожденія, восторгалось Апполономъ и снова поклонялось Венер, извлеченной изъ развалинъ, идеаломъ красоты для нашихъ королей оставался попрежнему запыленный темный Христосъ старыхъ соборовъ съ его безжизненнымъ лицомъ, изможденнымъ тломъ и костлявыми ногами, съ струящейся по нимъ кровью. Во всхъ религіяхъ начинали любить кровь, когда зарождалось невріе, когда брались за мечъ, чтобы укрплять вру. Въ то время какъ въ Версал били фонтаны среди мраморныхъ нимфъ и придворные Людовика XIV, щеголяя пестрыми нарядами, увивались за дамами, не скупившимися на свою благосклонность, не зная стыда, ставъ совершенными язычниками, испанскій дворъ одвался въ черное, носилъ четки у пояса и считалъ за честь присутствовать при сожженіи еретиковъ на кострахъ, нося зеленыя ленты, въ знакъ принадлежности къ инквизиціонному суду.

Мы – испанцы, дйствительно рабы печали и у насъ царитъ до сихъ поръ мракъ прежнихъ вковъ. Я часто думалъ о томъ, какъ ужасна была жизнь людей съ открытымъ умомъ въ т времена. Инквизиція подслушивала каждое слово и старалась угадывать мысли. Единственной цлью жизни считалось завоевываніе неба, а оно становилось съ каждымъ днемъ все боле труднымъ. Приходилось, чтобы спасти душу, отдавать вс свои деньги церкви и высшимъ совершенствомъ признавалась бдность. Нужно было, кром того, ежечасно молиться, ходить въ церковь, поступать въ братскія общины, бичевать тло, внимать голосу "брата смертнаго грха", будившаго отъ сна напоминаніемъ о близкой смерти. И все это не избавляло отъ страха попасть въ адъ за малйшее прегршеніе. Никакъ нельзя было умилостивить окончательно грознаго мстительнаго Бога. А я уже не говорю о вчномъ страх физическихъ мукъ, сожженія на костр. Самые открытые умы слабли подъ этой постоянной угрозой и становится понятнымъ циничное признаніе монаха Ліоренте, говорившаго, что онъ потому сдлался секретаремъ инквизиціоннаго. суда, что, "лучше поджаривать людей, чмъ самому быть поджареннымъ". Умнымъ людямъ не оставалось другого выбора. Какъ они могли противиться? Король, при всемъ соемъ могуществ былъ слугой духовенства и инквизиціи, боле нуждаясь въ поддержк церкви, чмъ церковь въ его поддержк…

Габріэль остановился, чувствуя, что задыхается. Среди своихъ пламенныхъ рчей онъ закашлялся сильне, чмъ обыкновенно и бесда оборваласъ. Регентъ испугался за него.

– He пугайтесь, донъ-Луисъ,- сказалъ Габріэль.- У меня такіе припадки бываютъ каждый день; я боленъ, и мн не слдустъ такъ много говорить. Но я не могу молчать,- до того меня волнуетъ мысль о томъ, какъ погубили нашу страну монахи и какъ они губятъ весь міръ.

– Я политикой не интересуюсь,- сказалъ донъ-Луисъ.- Я не разсуждаю о томъ, что лучше, республика или монархія; моя единственная родина – искусство. Я не знаю, какова монархія въ другихъ странахъ, я только вижу, что въ Испаніи она мертва. Ее терпятъ, какъ другіе пережитки прошлаго, но она ни въ комъ не вызываетъ восторга и никто не расположенъ приносить себя въ жертву ей, я даже думаю, что т, которые живуть подъ ея снью, связанные съ престоломъ своими личными выгодами, боле преданы ей на словахъ, чмъ на дл.

– Это правда,- отвтилъ Габріэль.- Послднимъ популярнымъ монархомъ былъ Фердинандъ VII. Всякій народъ заслуживаетъ своихъ властителей… Нація пошла впередъ по пути прогресса, а короли даже, напротивъ того, ушли назадъ, отказавшись отъ антиклерикализма и реформаторскихъ начинаній первыхъ Бурбоновъ. Если бы теперь воспитатели какого-нибудь молодого принца сказали, что хотятъ "сдлать его дономъ Карлосомъ III", стны дворцовъ содрогнулись бы отъ такихъ словъ. Австрійская политика воскресла, какъ сорная трава выростаетъ заново, сколько ее ни вырывай… Если въ нашихъ королевскихъ дворцахъ вспоминаютъ прошломъ, то лишь объ эпох австрійскаго владычества. Тамъ совершенно забыты т короли, которые уничтожили обаяніе инквизиціи, изгнали іезуитовъ и содйствовали благосостоянію страны. Совершенно забыты т иностранные министры, которые просвтили Испанію. Іезуиты, монахи и священники снова всмъ распоряжаются, какъ въ худшія времена царствованія дона Карлоса II… Да, донъ-Луисъ, вы правы: монархія умерла. Между нею и страной такое же взаимоотношеніе, какъ между живымъ и мертвымъ. Вковая лнь испанцевъ, ихъ боязнь передъ всмъ новымъ, длятъ ту форму правленія, которая не иметъ у насъ, какъ въ другихъ странахъ, оправданія военныхъ побдъ и захвата новыхъ земель.