рыбью кость.
— Мало, — заявил он.
— Больше у нас нет, — сказал я, — это все, что есть. Но… мы вам можем отдать сумку, пиджаки.
Он со злостью отмахнулся.
— За двести пятьдесят крон, — продолжал он немного спустя, — да за две сумки, да за пиджаки… одного из вас переброшу. Раздобыли бы пятьсот крон, тогда можно было бы двоих перевезти.
— Откуда же, бог ты мой, раздобудем мы пятьсот крон?
Он только плечами пожал:
— Мы будем рисковать жизнью. Неужели же паршивых пятьсот крон за это много? Тоже мне сумма!
Видя, что мы не можем договориться, подошел дядюшка Шани.
— Я ведь сказал, что они бедные, — шепнул он, — что вы хотите от них, Ференц? Все, что есть у них, отдадут.
Но контрабандист только покачал головой:
— Если я стану сентименты разводить, дядюшка Шани, то мне конец! Понимаете? В тот день, когда я начну делать что-нибудь хорошее, мне конец, понимаете? Чтобы распространился слух и каждый безработный, желающий уйти на ту сторону, прибегал ко мне? Что я, в конце концов, благотворительное общество? Мы живем этим, и у меня семья, да и у моих молодцов тоже. Если мне продырявят живот, может быть, ты думаешь, жена будет получать за меня пенсию?… Одного из них я переброшу. Двоих — только за пятьсот. И то лишь ради вас, дядюшка Шани.
Поспорили, поторговались. Вожак не уступал.
— Я бы еще сделал, поймите, — стал объяснять он, — но что скажут другие?
Возможно, он был прав. Тем временем друзья его уже нетерпеливо подмигивали, почему он, дескать, не идет, что с нами зря терять время.
Я обратился в отчаянии к старику:
— Дайте мне взаймы, если можете! Мы потом вернем. Мы хотим работать в Чехословакии, мы же рабочие, можете на нас положиться.
Он даже обиделся:
— Вы что думаете, если бы у меня было пятьсот крон, я бы не дал их вам?
— Тьфу ты черт! — обозлился контрабандист. — Я же предлагаю уже готовое решение: одного перевезу. Наймется на работу, получит деньги, переправит их — перевезу и другого.
Я посмотрел на Белу: а что, если мы примем это предложение? Пусть спасется сегодня ночью хоть один. А другой — другой проберется как-нибудь в следующий раз…
Бела отрицательно покачал головой.
Он, пожалуй, был прав. Вместе бежали, вместе в беде останемся. И напрасно была вся торговля, напрасно дядюшка Шани божился — вожак контрабандистов не уступал. Так и оставил нас, махнул своей банде, и они ушли.
Уже рассветало, кромка неба серела из-за собских гор.
Что же нам теперь делать? Отправляться дальше?
— Сегодня ночью уже ничего нельзя предпринять, — сказал старик. — Ложитесь-ка здесь спать, на чердаке. Там есть сено, завтра что-нибудь придумаем. Может быть, кто-нибудь из наших передаст вам свой пропуск на ту сторону. Можно ведь попробовать! Немножко рискованно, правда, потому что почти всех пограничники знают в лицо. Или, может быть, вот что. Моя племянница замужем в Ньершуйфалу. Брат ее мужа обычно приходит… Ну, потом видно будет, а сейчас спите.
Конечно, мы предполагали, что не так проведем эту ночь. Если бы утром в Ваце нам сказал кто-нибудь, что на другое утро мы будем так близко и вместе с тем так далеко от цели, кто знает, может быть, мы даже и не рискнули бы…
Документы ждут нас на станции, документы лежат у лесника, заслуживающий доверия товарищ готов перевезти нас через границу по реке Ипой… Но как далеко уже это, как далеко!
На чердаке сушилось сено. Свежий запах, теплая после дождя ночь… И все-таки долго еще мы не могли сомкнуть глаз.
Глава восьмая,
из которой мы узнаем, что инспектор Покол в тот день тоже не бездельничал и что неприветливый вожак контрабандистов готов оказать нам услугу
Накануне, встречая прохожих на ноградверёцком шоссе или в самом Надьмароше, мы утешали себя тем, что заметка о розыске нас появится, очевидно, только завтра, мы можем пока идти спокойно.
По правде сказать, мы говорили это вообще только ради шутки. Ведь завтра — где мы будем уже завтра? Как-то мы всерьез не представляли, что заметка о розыске будет все-таки опубликована. Не очень-то спешит министерство юстиции обнародовать свои грехи. Двое заключенных бежали из Ваца, к тому же важные преступники, не только всем тюремщикам — от новичка-надзирателя до директора тюрьмы — наделали бед, по еще самому министру юстиции принесли несчастье. Зачем трубить на весь свет? И без того есть способы, чтобы поймать беглецов. Достаточно, что описание нашей внешности получат все полицейские участки и все пограничные заставы страны.
Мы сами не думали, что наши полушутливые предположения назавтра станут действительностью.
Господин Тамаш Покол предупредил в Ваце, что к вечеру он прибудет в Балашшадьярмат, и, если появятся какие-нибудь новости, — пусть передадут их начальнику балашшадярматской охраны. От Соба вверх по реке Ипой ехали по ухабистой разбитой дороге в коляске старого военного мотоцикла. Сидели там вдвоем, тесно прижавшись друг к другу, так как в Собе пришлось взять с собой одного из офицеров-пограничников, которому были известны все замаскированные заставы, все вооруженные люди. Одного за другим расспрашивали встречных, с каждым шагом все нетерпеливее у них выспрашивали. Но никто не видел никаких подозрительных лиц. Покол везде давал указание: ночью быть настороже.
Вблизи Балашшадьярмата господин инспектор отказался от мысли, что первый обнаружит беглецов, опередив директора тюрьмы, который тоже отправился на розыски, только в северном направлении. Предполагали, что мы пошли по другому пути — к Диошъенё, Дрегейпаланку. Выдвигался и третий вариант: Шалготарьян, Шомошкеуйфалу. Но тогда, рассуждал Покол, их бы схватили директорские ищейки. Однако направление к ипойской границе казалось самым вероятным. Все равно! Важно только, чтобы мы не выскользнули из рук.
Тамаш Покол предвкушал, что на балашшадьярматской границе получит известие: нас схватили там-то и там-то.
Но, увы, никаких сообщений. Он позвонил по телефону директору тюрьмы:
— Есть новости?
— Никаких.
— Черт их побери! И из Будапешта тоже нет?
— И оттуда ничего.
«Ну, — утешал он себя, — не беда! Я все-таки их обязательно поймаю, потому что они прячутся именно в этом районе и ждут темноты». Он сообщил, что едет еще раз проверять участок границы и пусть его раньше полуночи не ждут.
Снова отправились они по разбитой дороге, опять останавливались у всех застав, но все безрезультатно. В Себе обошли все трактиры, расспрашивали владельцев, буфетчиков. «Два человека, лет тридцати, худые, в коричневых полотняных костюмах, у одного из них черная куртка, у другого серый плащ…»
Нашелся трактирщик, который, поскольку об этом уже много
