Мадам Родерих едва держалась на ногах от горя. Стоило ей прилечь отдохнуть, кошмары терзали ее. Чудились чьи-то шаги, совсем рядом, в комнате… Она бредила, что невидимый враг подкрадывается к ее дочери… В ужасе вскакивала и успокаивалась, только увидев доктора или Марка, дежуривших возле Миры. Долго переносить такое положение, согласитесь, невозможно.
Коллеги доктора Родериха ежедневно приходили для консультации. Они подолгу осматривали девушку и беспомощно разводили руками. Больная была абсолютно безразлична к окружающему. Искусство медицины пасовало[168].
Я почти не отлучался из дому, лишь иногда заходил в ратушу к месье Штепарку. Тот держал меня в курсе всех событий. От него я знал, что чудовищный страх держит в плену городское население. В народном представлении целая банда невидимок под предводительством Шторица терроризирует Рагз.
Капитан Харалан, напротив, часто покидал нашу крепость. Охваченный навязчивой идеей, он непрерывно прочесывал улицы в надежде встретиться с ненавистным противником. Я не собирался его удерживать, даже готов был оказывать посильную помощь, чтобы любым способом скорее избавиться от злодея.
Вечером одиннадцатого июня у меня произошел долгий разговор с братом. Он выглядел совсем плохо, гораздо удрученней, чем обычно. Уж не болен ли он? Хотелось увезти его подальше, вернуться домой во Францию, успокоиться и забыть об испытаниях, выпавших на нашу долю. Но ведь он ни за что не расстанется с Мирой! Может, есть смысл Родерихам покинуть родное гнездо на некоторое время? Я решил посоветоваться с доктором.
Марку я сказал:
— Вижу, ты теряешь всякую надежду, братец! Не отчаивайся! Крепись! Врачи считают, что жизнь Миры вне опасности. Бог милостив, рассудок обязательно к ней вернется. Поверь, все будет хорошо!
— Как не отчаяться? — Брат еле сдерживал слезы.— Даже если моя бедная Мира придет в себя, не останется ли она навсегда в лапах этого чудовища? Неужели ты полагаешь, что он удовлетворил свою ненависть? Анри, пойми, он может все. Мы перед ним беззащитны!
— Нет, Марк! С ним можно бороться!
— Но как? — Юноша слегка оживился, легкий румянец окрасил бледное лицо, поярчели грустные глаза.— Анри, ты не хитришь? Увы,— опять сник он,— мы во власти этого мерзавца. Относительно безопасно лишь в нашей тюрьме… Да и то… Боюсь, этот негодяй способен проникнуть сюда, несмотря на все наши старания…
Его возбуждение мешало продолжать беседу. Он слышал только себя.
— Почему ты решил, что мы с тобой сейчас одни? — бормотал он.— Я перехожу из комнаты в комнату, иду в гостиную или галерею и чувствую, что он крадется по пятам, обходит, отступает, когда я иду вперед… Ускользает, когда я готов его схватить…
Голос брата дрожал, он боязливо озирался по сторонам. Я не знал, как его успокоить.
— Кто может поручиться,— продолжал Марк,— что он не слышал нашего разговора? Может, он сейчас здесь. За дверью… Я слышу шаги… Хватай его! Скорее! Убей! Нет, это чудовище бессмертно…
Боже мой! Неужели и Марка ждет безумие, как Миру! Зачем только Отто Шториц сделал проклятое открытие?! Зачем передал секрет наследнику, не отличающемуся добродетелями?!
С того дня, когда Вильгельм Шториц буянил на каланче, страх парализовал население и не отпускал. Все разговоры сводились к одному предмету. Нелепо было бы искать спасение от невидимок в церкви после происшествия в кафедральном соборе, когда и святые стены не защитили от дьявола. Против страха власти не находили средств.
Приведу один из примеров растерянности и смятения среди обывателей.
Двенадцатого утром я шел к начальнику полиции за очередной порцией новостей. Пройдя сотни две шагов по улице Князя Милоша в направлении собора Сент-Михай, я наткнулся на капитана Харалана. Мы поздоровались.
— Я иду к месье Штепарку. Не составите ли мне компанию, капитан?…
Молча он присоединился ко мне. У площади Куршт наше внимание привлекли громкие крики.
Шарабан без кучера, влекомый двумя лошадьми, мчался по улице на бешеной скорости. Прохожие разбегались врассыпную. Предоставленные самим себе животные неслись вскачь. У страха глаза велики! Обезумевшим прохожим почудилось, что сам Вильгельм Шториц, оборотень-невидимка, сидит на облучке. Отчаянные вопли неслись отовсюду:
— Это он! Дьявол! Держите его!
Капитан Харалан рванулся навстречу шарабану с явным намерением остановить его и поквитаться с невидимым возницей.
Народу было много. В упряжку полетели камни. Из магазина на углу улицы Князя Милоша раздались мушкетные[169]выстрелы.
Одна из лошадей упала, пораженная пулей в бедро.
Тут же на нее навалилась толпа, люди хватались за колеса, упряжь, оглобли, сотни рук тянулись, чтобы схватить и растерзать Вильгельма Шторица. Они ловили пустоту. По-видимому, незримый возница успел спрыгнуть с шарабана и раствориться в толпе еще до того, как экипаж опрокинулся.
Однако тревога оказалась напрасной. Вскоре появился хозяин лошадей, крестьянин, приехавший в город из пушты и остановившийся на рынке Коломан. Он зашел в трактир пропустить рюмочку, другую… Беспризорные лошади умчались. Крестьянин был в отчаянии, увидев раненое животное. Но рассвирепевшая толпа ничего не желала слушать. Бедняге пришел бы конец — его растерзали бы, но мы с Хараланом защитили его.
Мы продолжили свой путь.
Месье Штепарк уже знал о происшествии на улице Князя Милоша.
— Город совершенно очумел,— произнес он с грустью.— То ли еще будет!
Я задал обычный вопрос:
— Нет ли чего новенького?…
— Есть,— сообщил детектив.— Вильгельм Шториц сейчас в Шпремберге.
— В Шпремберге! — закричал капитан Харалан, обратившись ко мне.— Едем! Вы мне обещали!
Я растерялся, ибо ни секунды не сомневался в бесполезности поездки.
— Погодите, капитан,— вмешался месье Штепарк,— я с минуты на минуту жду подтверждения этой информации из Шпремберга.
Через полчаса дневальный подал начальнику полиции пакет, доставленный гонцом. Увы, новость не подтвердилась. Мало того, в Шпремберге полагали, что Шториц Рагза не покидал.
Прошло еще два дня. Мира по-прежнему лежала без памяти. Брат казался спокойнее. Я ждал случая поговорить с месье Родерихом об отъезде.
Четырнадцатое июня оказалось более тревожным, чем предыдущие дни. На сей раз власти ощутили неспособность удерживать толпу, распаленную до предела.
Около одиннадцати часов я прогуливался по набережной Баттиани. До моих ушей долетели выкрики:
— Он вернулся!… Он вернулся!…
