Гоню черные мысли: на войне думать о смерти нельзя. Это расслабляет и лишает воли. Надо действовать. Выведя стрелков за вал, оттесняю всадников подальше: нехрен смотреть на подготовку позиции. Черкесы не сильно упираются и дарят нам целую версту, как будто окончив свою миссию тем, что загнали русский отряд в древнее укрепление. Даже позволяю солдатам отдохнуть, разделив на две перемены.
Наверно, лень азиатцам воевать в полуденный зной. Да и не любят они штурмовать редуты (а кто любит?!). Кстати, повеял ветерок с юга: горячий, будто из доменной печи. Обернувшись к морю, вижу ожившую бригантину, под всеми парусами неспешно уходящую прочь.
Какого дьявола?!
На западе из-за дальнего мыса появляются темные пятнышки. Зрительная труба услужливо приближает то, что хотелось бы отдалить. Солдаты, по крайней мере самые глазастые, тоже успели разглядеть:
— Турецкие галеры!
Это, несомненно, по наши души. Четыре больших галеры. До тысячи воинов, четыре тяжелых пушки, дюжина — меньшего калибра. Где им пристать? Дальше к востоку берег понижается и верстах в семи становится достаточно пологим для артиллерии. Час ходу, час или два на выгрузку, два на дорогу, еще один — на устройство батареи. Хорошо, что я позаботился о ночи — но до нее еще надо дожить. Солнце не успеет зайти, когда нас примутся убивать с величайшим усердием.
На суше и на море
— Кондрат, а ты верней угадал. С меня причитается.
— Насчет чего угадал, Ваше Превосходительство?
— Насчет артиллерии. Прямо на бугор тащат, дурачье непуганое. Наверно, канониры флотские. Не ходили они на Прут в одиннадцатом году, под пули угодить не боятся. Зато избегнут мин: три бочонка пороха зря пропали.
— Может, и не пропали, господин генерал: коли сейчас прикажете стрелять, сгоним на ту дорожку.
— Нет. Пускай лезут, так лучше. Теперь надо ждать, пока уставятся и волов отгонят. Захотят убраться с этой плеши, ан шиш! Поздно будет.
Пушкари с неторопливой уверенностью располагались на открытом пространстве менее чем в полуверсте от вала. Как я и предполагал, тяжелые орудия остались на галерах, а против нас готовились употребить четырех- и шестифунтовки. Была небольшая вероятность, что турецкий ага (или кто там у них командует) бросит пехоту на штурм без артиллерийской поддержки; но он торопиться не стал. Не зная, крепок ли в бою противник, опытный командир всегда предпочтет считать, что крепок. Дерзкое и неслыханное нападение на корабли склоняло к уважению, а сборная конница черкесов, ногаев и казаков-изменников уже прониклась к нам этим чувством. Как ни презирали турки сих иррегуляров, резон посчитаться с их мнением был.
В зрительную трубу видно было, как загорелые усатые молодцы в синих шароварах и красных жилетках на голое тело забивают пыжи, нацеливают жерла на нас, берут возвышение… Рослый топчи взметнул над головою клинок, прокричал что-то пронзительно высоким голосом — даже отсюда слышно — и взмахнул сталью. Крайнее орудие выпалило. Ядро, провожаемое тысячей глаз, перелетело бруствер, чиркнуло по земле у самого обрыва и кануло в море. Не успел развеяться дым — грянул второй выстрел, за ним — еще и еще… Поправили прицел. Чугунные шары ударили в вал, некоторые просвистели над самыми головами. Началось. Жиденькие хлопки ружейных выстрелов с русской стороны звучали убого против грома дюжины пушек.
Группа канониров у орудия представляет достаточно крупную цель, чтобы достать ее из винтовки с семисот шагов; однако ради сбережения зарядов я отобрал для противоартиллерийской борьбы только лучших стрелков. Сейчас не нужна спешка. Важнее меткость. В азарте боя, в пороховом дыму турки не сильно смотрят на свои потери: вот один ткнулся лицом в землю, другой схватился за раненое место… Выпустив по десятку пуль, мои люди отползают на перезарядку и чистку оружия, переменяясь со свежими. Хорошо нацеленное ядро взметывает землю на самом гребне. Летит прочь изуродованная, забрызганная кровью и мозгами фузея, соседи в ужасе таращатся на безголовое тело. Ксенидис сам, без подсказки, приказывает оттащить труп; на его место ложится живой — и стрельба продолжается.
Но что-то ребята начали частить. Хладнокровия не хватает, этот бой для многих первый. Командую прекратить огонь, взбираюсь на вал и делаю строгое внушение. Надеюсь, солдатам не заметно, что генералу тоже не по себе под ядрами. Усилием воли подавляю предательскую дрожь. Отвык, что сделаешь! Бывают люди, одаренные природным бесстрашием — только я не из их числа. У меня всё наживное.
Летят ко врагу свинцовые осы. Быстрые, злые, больно жалящие. Текут минуты, и в раскатах пушечного грома перебои случаются всё чаще. Перенацеливая стрелков на тех, кто еще не спрятался, вынуждаю батарею к полному молчанию. Ну-с, господа чалмоносцы, что вы на это скажете?!
Мой коллега с турецкой стороны, похоже, растерян. После четвертьчасовой паузы артиллерия оживает, но ее действие с прежним не сравнить. Всё ясно: опытные топчилары выбиты, и наводят случайные люди. Ядра летят куда попало. Совсем немного времени требуется, чтобы перестрелять или разогнать неумех. Только теперь на сцене появляются воловьи упряжки. Прекрасно, этого я и ждал!
Животные (и погонщики, за компанию) получают свою порцию свинца; одни падают, другие в безумном ужасе рвутся прочь. Постромки безнадежно запутываются. Пушки продолжают торчать на холмике монументом неразумной самонадеянности. Я бы на месте аги приказал доставить с галер длинные канаты.
Вероятно, он так и сделал: несколько всадников стремительно умчались в сторону корабельной стоянки. Одновременно пришла в движение турецкая пехота. Быть может, наша меткая, но нечастая стрельба внушила неприятелю надежду пересечь поле с малыми потерями? Так у меня покамест десятая часть солдат в бою участвовала!
В султанской армии нет единообразных мундиров, подобных принятым в Европе; но различить воинов еникальского гарнизона (коих большинство) и морских левендов нетрудно. Судя по смешанному составу, отряд против нас отправляли в страшной суматохе: послали, кто под руку попал. Странно, что Мурад-паша, комендант крепости, сам не пошел. Его бунчука не видно. А между прочим, заинтересованность в нашей гибели (еще лучше — пленении) у него жизненная, в буквальном смысле. После утопления половины кораблей впору самому топиться, султан ведь не помилует! Неминуемая казнь ожидает и реал-бея Абдуллу, начальника керченской эскадры. Возможно — и капудан-пашу Мустафу. Последнего, правда, здесь не было — но это не оправдание. Вот за то, что не было, и казнят. Единственный способ облегчить свою участь — подставить, как мишень для высочайшего гнева, пойманных гяуров. Тогда будет крохотный шанс уцелеть. Или хотя бы заменить кол удавкой. Так что у турецких командиров могучий стимул. В прямом древнегреческом смысле, и даже более того.
Имея четырех- или пятикратное превосходство, неприятели наши вправе надеяться на успех. Защитный вал уж больно убогий. Если не считаться с потерями, дойти и преодолеть его возможно. Шансы у нас с ними примерно равные. Всё будет решать такая тонкая субстанция, как боевой дух.
Вот они развернулись для атаки — и пошли! Следить за дистанцией: четыреста шагов… триста пятьдесят…
— Только новоманерным: не спеша, прицельно — пали!
Дружный залп, потом частый беглый огонь. Сотни две атакующих скошены в первые секунды, падают еще и еще — но яростно ревущая толпа неудержимо катится вперед, оставляя их за спиною. Тридцать шагов…
— Фузилеры — к бою… Прикладывайся… Пали!
За спинами первой линии, стреляющей где лежа, где с колена, смотря по форме гребня, поднимается в полный рост вторая и встречает набегающую волну свинцом. Тут же становится ясно: не остановили. Инерция людской массы слишком велика. Фузеи заряжать некогда.
— В багинеты!
Передовые турки влетают на вал — черт, где же мины?! Их мало, не сплошь стоят — но хотя бы один из десятка должен зацепить…
Земля содрогается, в центре позиции вырастает черно-огненное древо. Ушам больно от удара. Очнувшись на мгновение раньше турок, мои солдаты первыми пускают багинеты в ход. Мгновение — очень много, когда исход боя решает холодная сталь. Самые храбрые из врагов переколоты или откатились назад, отставшие идут вперед с заминкой и недружно. Мины действуют на неприятеля не столько прямым уроном, сколько внушенным ему страхом. Вкладыши новоманерных фузей переставляются в считаные секунды, и вот уже выстрелы в упор окончательно переламывают решимость замешкавшихся турок. Первая атака отбита.
А пушек-то на холме нет! Пока пехота занимала наше внимание, их успели откатить с гребня на обратный склон. Там происходит неясное копошение: позицию готовят. Видны только мелькающие лопаты, головы, да временами — плечи. Конечно, мы все равно не дадим канонирам спокойной жизни, но попадать станет впятеро труднее. При том, что запас патронов не бесконечен.
