Читаем без скачивания Пляж острых ощущений - Ольга Степнова

Я помчалась по коридору. С проворностью привидения я перенеслась в лифт, потом в сестринскую, скинула там больничные причиндалы и, не помню как, очутилась верхом не «Харлее», который понес меня по широкому городскому проспекту, игнорируя правила дорожного движения.

Я неслась, выжимая газ и почти пела: «А молоточник-то не маньяк! Не маньяк! Не маньяк!» Он убивает только людей, которые при упоминании имен друг друга от страха лишаются чувств! Он вовсе не тюкает по башке кого ни попадя! Может, он один из этой компании? Может, решил расквитаться с подельниками? Нет, не выходит, Лялькина познакомилась с ним на пляже, значит, видела его первый раз в жизни.

Я затормозила у какой-то пивнушки и набрала номер Гавичера. Трубку сняла Анна.

— Мямля! — крикнула я. — Пусть Семен, блин, Борисович срочно начинает искать, где, как, и когда пересекались жертвы молоточника! Землю пусть носом роет, но найдет! Они совершенно точно друг друга знают!! Пусть опрашивает родственников, друзей, врагов, соседей, сослуживцев, любовников! Всех! И не дай бог Сене выставить за это мне счет!!

— Да скорее я это разузнаю, чем Гавичер, — оживилась на том конце Анна. Поняв, что дело в надежных руках, я нажала отбой и осмотрелась по сторонам.

У пивного ларька толпились личности, потрепанные жизнью и алкоголем.

Некоторые из них скучали, с вожделением и завистью поглядывая на счастливчиков, отходящих от прилавка с кружкой пива в руках. Видно, на добавку у них не было денег. Один такой — типичный «синяк» в потрепанном пиджаке, мятых брюках, с сизым носом и отекшей физиономией, — заметив меня, шатающейся походкой двинулся в моем направлении.

— Слышь, амазонка, дай тридцать рублей, колосняки горят, похмелиться надо! — Он так заученно произнес это, что я вдруг подумала — а ведь у алкашей этих наверняка у каждого есть «свой текст», с которым они обращаются к гражданам за материальной помощью.

Я нашарила кошелек, вытащила из него сто рублей и помахала купюрой перед носом синюшного типа.

— А не припомнишь ли, батя, на все эти деньги, кто из твоих друзей-алкашей обращается к публике: «Дай буквально двести рублей, буквально на два дня»?

— Я не алкаш, — возмутился вдруг пьяница, вздернул вверх подбородок и застыл в позе героя-революционера. — Я жертва инфляции, девальвации, дефолта и других экономических катаклизм.

— Значит, не припомнишь, — я спрятала сотню в карман.

— Ну, если без оскорблений, и за двести рублей…

Я без раздумий открыла кошелек и достала пятисотку.

Мужик взял бумажку, помял ее в пальцах, посмотрел на просвет, понюхал, и протянул мне.

— Не, — сказал он, — не могу взять, потому что не знаю. Честность — второе мое плохое качество после доброты.

— Батя, — взмолилась я, — ты моя последняя надежда! А что если ты возьмешь эти деньги и поспрашаешь у своих друзей алка… жертв экономических катаклизм, не знают ли они парня, который выражается именно так? Ну считай, что я на работу тебя взяла! Ты будешь каждый день в семь часов вечера приходить сюда и сообщать мне, что тебе удалось разузнать. И я каждый вечер буду платить тебе пятьсот рублей. А?! Подходит?! — Я просительно заглянула ему в глаза.

— Сговорчивость — еще одно мое плохое качество после красоты, — усмехнулся дядя, поправил движением плеча скособочившийся пиджак и выдернул у меня пятисотку. — Бу сделано, прекрасная амазонка! Завтра в семь приходи сюда, принесу подробный отчет о выражансах моих соплеменников и коллег. — Он развернулся и, пританцовывая, пошел к пивному киоску.

— Только на работе не пить! — грозно крикнула я ему вслед, но он уже заказал себе кружку пива и затеял дебаты с «коллегами».

Я пришпорила своего коня, газанула так, что взлетели даже жирные, неподъемные голуби, и понеслась дальше.

Мысли путались, словно нитки из разных клубков и было сложно выбрать одну и додумать ее до конца.

Где Бизя? Скорее всего, он ранен и скрывается где-то у старых друзей. Со мной он не связывается, чтобы не делать меня сообщницей, ведь получается — он сбежал. Он совершенно точно знает, что я закушу удила и не угомонюсь, пока не выйду на след молоточника. Легче отсидеть за побег, чем за убийства.

Черт, но кого же тогда мы похоронили? В машине было три человека, все три и погибли! Это зафиксировано, подтверждено, запротоколировано, проверено. Нет! Думать об этом нельзя, потому что никто, кроме Бизи, не мог написать на песке то слово, которое я видела утром.

Если только оно не почудилось мне.

Сама не знаю как, я очутилась недалеко от пляжа. Впрочем, в этом городе куда не поедешь, все равно окажешься рядом с пляжем. Я вспомнила про обезьяну, купила в киоске фруктов и поехала на «Жемчужный».

Спасательный пост выглядел очень заброшенным. Щит с надписью перекосился, спасательный круг кто-то украл, на песке не было ни одного следа, ведущего к вагончику. Открыв дверь, я с удивлением обнаружила, что мартышки в вагончике нет. Наверное, приходил матрос Ленька и ему удалось наконец выгнать наглую обезьяну. Хотя, если честно, я очень расстроилась, не найдя Яны. Она показалась мне родственной душой. Уж если что втемяшится в голову — не выбьешь. Задумала поселиться в вагончике — и поселилась. И добилась, что ей приносят сюда бананы, творог, убирают в углу, который она избрала себе туалетом. И куда она подевалась?!

Я отдраила пол, прибрала разбросанные кругом вещи и, не раздеваясь, плюхнулась на кровать. Подушка пахла Бизей, и я сделала над собой усилие, чтобы не разреветься.

Придумала я себе заветное слово, или оно действительно было написано на песке?

Жалко, что удрала обезьяна. Жалко, что я ни с кем не могу поделиться своим открытием, своим нетерпением, своей…

Я не заметила, как заснула.

Меня разбудили кошачьи вопли. Спросонья я не сразу сообразила, что это звонит мобильный, и пару раз крикнула «брысь!», прежде чем схватить трубу.

— Доча! — крикнул мне в ухо Сазон. — Ты куда провалилась?! Домой носа не кажешь, даже не ночуешь! Мужика что ли нашла?!

— Скажешь тоже, — возмутилась я.

— Мажешь рожу?! На свидание собралась?!

— Блин! — вырвалось у меня.

— Финн?! — удивился дед. — Ну, сынку вернется, он этому финну рожу-то отполирует!

Разговор становился невыносимым, и я уже было хотела нажать отбой, но дед заорал:

— Доча, я вот чего звоню! Дом я тот решил все-таки купить, да только Генка уперлась — не нравится он ей!

— Почему?!

— Да при чем тут почем? Не в деньгах дело. Ей какой-то китаец с местного рынка напел, что у этого дома плохой фэншуй! Ты девка современная, в фэншуях должна разбираться. Может, подъедешь завтра, глянешь, врет китаец, или правду базарит?! Я хочу, чтобы сынку, когда вернется, в правильном доме жил!

Я хорошо подумала, прежде чем произнести фразу: «Я ничего не понимаю в фэншуе», поэтому сказала только короткое: «Нет».

— Ну и договорились, — обрадовался Сазон. — Жду завтра в двенадцать часов у банка «Морской».

Спорить было бессмысленно. Разговор продолжать — тоже, но я все же не удержалась и крикнула:

— Бизя живой! — Голос сорвался и я тут же пожалела, что сказала это по телефону. Уж не знаю, что там почудилось деду, только он строго сказал мне:

— Ты давай там распутство свое заканчивай и домой возвращайся. Сынку вернется, спросит меня: «Где Элка?», я что, скажу «С финном гуляет»? Ты ж понимаешь, — начнется война с Финляндией и не факт, что мы победим! Доча, пожалей родину, возвращайся!

— Тьфу! — в сердцах плюнула я и нажала отбой. Полежала немножко и обнаружила, что за окном стремительно, как это бывает только на юге, темнеет, а значит — уже наступил вечер и нужно, действительно, поехать домой, а то Сазон неизвестно чего там еще напридумывает. Я встала, пригладила волосы, поцеловала подушку, которая пахла Бизоном, и вышла из вагончика.

«Харлей» мой застоялся, заскучал на стоянке, поэтому рванул с места так, будто не я управляла им, а он сам решал, как ему ездить — быстро или не очень. Когда я уже выехала на трассу, вновь замяукал мобильник. Я уговорила «коня» сбавить скорость и на ходу схватила трубу.

— Элка, — прошелестел в ухо тихий умирающий голос, — не поминай лихом, прости за все, вспоминай обо мне только хорошее…

— Кто это?! — заорала я, чувствуя, как по спине дружным строем побежали мурашки. — Кто?!!

— Ну вот, ты меня уже даже не узнаешь! — Раздражение прибавило голосу красок и я узнала в нем Бэлку. — Значит, я все правильно сделала, значит, все верно… — снова сбилась она на умирающий тон. В трубке запикали короткие гудки и я почувствовала, как волосы под шлемом встают дыбом.

Не сбавляя скорости, подрезав большой грузовик и чуть не протаранив военный ГАЗик, я развернулась и помчалась в обратном направлении. «Харлей» не пришлось уговаривать прибавлять ходу — он летел как ракета, он даже сам знал дорогу, я могла закрыть глаза и расслабиться.