— На вашем месте я бы не стал этого делать. — Голос Николаса раздался так неожиданно, что Джулиана потеряла равновесие, скамейка качнулась под ней, и она свалилась, взметнув юбки, прямо на каменный пол — и прямо к его ногам.
Николас стоял, с интересом разглядывая ее и не делая ни малейшей попытки помочь подняться, что, конечно, было весьма разумно с его стороны. Потому что, если бы он протянул ей руку, она просто ударила бы его, настолько она разозлилась.
На нем по-прежнему были надеты непарные чулки, но на этот раз он почему-то избавился от своих бубенчиков. Это показалось Джулиане особенно досадным. Она ненавидела их звон, но по крайней мере шут не смог бы так незаметно подкрасться к ней в столь неподходящий момент.
— Вам нравится пугать людей, да? — спросила она, поднимаясь на ноги со всем достоинством, которое могла изобразить в этой нелепой ситуации.
— Я самый нестрашный человек в мире, миледи. Да и вы наименее пугливая леди из всех, кого я знаю. Признаю, я застал вас врасплох, но на самом-то деле вы вовсе не испугались.
Она едва удержалась от того, чтобы не потереть ушибленный зад.
— Вы следили за мной, — мрачно заявила она. Этого он не стал отрицать.
— Разве вы не поняли, что кубок святой Евгелины не случайно поставили так, чтобы до него нельзя было дотянуться?
— Нет. Он выглядит грязным и всеми забытым. Я хотела всего лишь протереть его…
Николас покачал головой:
— Его вовсе не забыли, миледи. Никто не осмелился бы забыть о нем. Просто святые реликвии существуют не для слабых и робких душ.
— Думаю, мы уже с вами установили, что я вовсе не робка душой, — насмешливо сказала Джулиана.
— Но я не уверен в чистоте ваших помыслов. А кубок святой Евгелины может быть очень опасным для тех, кто недостоин его касаться. На вашем месте я обходил бы эту часовню стороной.
Джулиана взглянула на тусклый кубок.
— Почему же? Вы ведь сами говорили, что он может помочь мне избавиться от вас. Ради этого стоит рискнуть!
Николас пожал плечами.
— Говорят, что яд, которым отравил Евгелину муж, все еще сохраняется на стенках. Этот кубок был совсем простым, но, как только она выпила вино, оставшийся яд превратился в драгоценные камни. Он все еще может отравить того, кто из жадности схватится за кубок.
— Неужели вы ожидаете, что я поверю, будто священная реликвия может убивать? — уколола она его.
— Может, хотите попробовать? Только с этой скамейки вам его не достать. Я могу вас поднять…
— Не подходите ко мне!
Красавица ранит меня глубоко,
А я лишь хочу угодить.
Она придет вечерней порой,
Но сердце ее холодно.
— Не тратьте на меня столько сил, — сказала Джулиана, не двигаясь с места. Николас, словно не слыша ее, продолжал:
Ее груди прелестны,
а кожа как снег,
Соски — словно розовый жемчуг.
Приди же в объятья мои, и, клянусь,
Язык мой послужит им верно.
— Розовый жемчуг? — повторила Джулиана, стараясь не показать своего смущения. — Уверена, королевский шут мог бы придумать что-нибудь более оригинальное.
— Но ведь не вам же придется их целовать.
— Целовать что?
— Ваши соски.
— Как вы смеете! Это же святое место! — воскликнула она возмущенно.
— Святая Евгелина была довольно независимой особой. Она не стала бы возражать. Хватит вам изображать из себя невинную девицу, — говорил Николас, медленно приближаясь.
Джулиана вдруг почувствовала, что ее соски упираются в полотняную ткань нижней рубахи. Боже, какие неуместные ощущения.
Она отошла на шаг, но шут был уже совсем рядом, он прижал ее спиной к стене. Деваться было некуда. Над ними сиял во всей своей красе пышущий огнем дракон, бросая на них алые отблески света.
— Я закричу, — предупредила она вдруг севшим голосом.
— И тогда святой отец явится сюда, обвинит меня в ереси и, возможно, поджарит живьем. Вы ведь не хотите быть в ответе за это? Вам очень не понравится запах горящей плоти, могу вас заверить.
Она не двигалась, словно застыла.
— Пожалуйста, не трогайте меня, — прошептала она тихо.
Ей некуда было бежать, она могла лишь молить его о милосердии.
Но Николасу было чуждо милосердие.
— Вы сейчас купаетесь в крови дракона, миледи, — прошептал он. — И выглядите довольно аппетитно в этом красном свете. Подарите мне поцелуй во имя святой Евгелины, и я оставлю вас в покое. Всего лишь один сладкий поцелуй для бедного безумного шута. Не такая уж большая жертва…
И она удивила его. Она удивила саму себя. Почти в тот же миг, как он кончил говорить, она ринулась вперед и впечатала свой рот в его губы. Она чувствовала, как ее губы расплющились о зубы, но ей было все равно. А мгновение спустя она уже была свободна и, вылетев из часовни, словно за ней гнались черти, помчалась через двор, который уже не был пустынным.
Ее длинные тугие косы били ее по спине, рот саднило от торопливого, опрометчивого поцелуя, но она была рада этому, так как боль затмевала все другие ощущения, а в особенности тот невероятный факт, что она прижалась губами ко рту мужчины, да еще в святом месте… Она целовала шута в часовне: небеса должны были обрушиться на нечестивицу.
Джулиана бежала вверх по лестнице так, словно за ней гнался сам дьявол. Бежала, пока не наткнулась на человека, которого хотела видеть сейчас меньше всего на свете: на отца Паулуса, аббата-настоятеля ордена Святой Евгелины.
9
— Подобная поспешность не подобает леди — это богопротивно! — произнес нараспев отец Паулус. И, внимательнее взглянув на Джулиану, спросил: — Ваш рот кровоточит. Что вы делали? И где?
Почувствовав себя сразу же виноватой, Джулиана коснулась рукой губ. Кровь сочилась совсем чуть-чуть, она грешна и помнит об этом, но одного взгляда на лицо аббата монастыря Святой Евгелины было достаточно, чтобы решить: правду говорить ни в коем случае нельзя, во всяком случае, всю правду.
Джулиана сделала почтительный реверанс, низко наклонив голову скорее для того, чтобы скрыть выражение лица, чем чтобы выказать уважение.
— Я молилась в часовне Святой Девы, отец Паулус. И молилась так усердно и горячо, что потеряла равновесие и упала лицом прямо на одну из скамеек.
Едва ли это было удачное объяснение, но лучшего она придумать не могла. Если аббат узнает, что шут пытался с ней флиртовать в святом месте, ему уже не отделаться одной лишь исполосованной спиной.
— Полагаю, вы достаточно умны, чтобы не оскорблять Богоматерь ложью, дитя мое? Ибо подобное преступление будет приравнено к ереси, а она наказывается смертью.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
