— Oh, I am sorry. Протер глаза: его соседом был немецкий офицер. Никаких серьезных последствий.
* * *
Улетая в Лондон в последний раз, Л. взял с собой свою семью. Им уже было слишком опасно оставаться во Франции. Семья состоит из его жены, трех маленьких дочек (десяти, шести и четырех лет) и восемнадцатимесячного младенца. Вот история Л.
— Я договорился с рыбаком, который очень хотел попасть в Англию. На своем суденышке он устроил фальшивую палубу. Утром, перед тем как войти на борт, я поговорил с дочерьми. Было еще темно. Я приказал им не шуметь и молиться с большим вниманием и верой, чем обычно. Потом я сказал им, что мы отправляемся в опасное морское путешествие, и, может быть, никогда больше не увидим друг друга, если Бог нам не поможет. Кораблик стоял на якоре в маленькой реке. Мы пробрались в наше потайное место, и судно дало ход. В устье нас ожидала немецкий таможенный досмотр. Я слышал их шаги, и мне казалось, что они давят сапогами мою грудь. Я лежал на спине и держал младенца в руках. Если бы он закричал, застонал, все бы пропало. Я говорил тихо в его ухо, и уверен, что он понимал. Досмотр тянулся долго. Малыш не издал ни звука.
— Когда мы поселились в Лондоне, я наткнулся на дневник, который очень регулярно ведет моя старшая дочь — ей десять лет. Она очень хорошо описала историю ночного пробуждения, молитву и мои предупреждения. В конце она написала: «мы, привычные к таким вещам, не удивились».
* * *
Первая операция Матильды.
Одного из наших очень полезных руководителей групп недавно перевезли из тюрьмы, где его держали, в госпиталь. Вчера вечером машина «Скорой помощи» с четырьмя немецкими солдатами и медсестрой остановилась у госпиталя. Медсестра показала приказ Гестапо о передаче ей нашего руководителя группы. Ни Матильде, ни людям ее группы не пришлось воспользоваться оружием.
* * *
Феликс, Лемаск и Жан-Франсуа работают над организацией нескольких горных убежищ для людей, прячущихся от принудительной отправки в Германию.
Посетил сектор Лемаска.
Я не эмоциональный человек, но то, что я увидел, никогда не забуду. Сотни и сотни молодых людей вернулись в первобытное состояние. Они не могли мыться. Они не могли бриться. Длинные волосы свисали на задубевшие от солнца и дождя лица. Они спали в пещерах, в ямах, в грязи. Добыча пропитания — ужасная ежедневная проблема. Крестьяне пытались делать то, что умели, но это не могло продолжаться вечно. Одежда распалась на лохмотья, обувь порвалась на острых скалах. Я видел ребят, привязавших к ногам вместо обуви куски старых шин или даже полоски коры. Я видел других, у которых из одежды не было ничего, кроме старого мешка из-под картошки, разрезанного на две части, который они обматывали тело на манер набедренной повязки. Невозможно узнать, откуда эти ребята. Кто они: крестьяне, рабочие, служащие, студенты? Они одинаково голодают, на их лицах одно и то же выражение страдания, твердости и гнева. Те, кого я посетил, были хорошо дисциплинированы благодаря Лемаску и отобранным им помощникам. Мы дали им столько денег и продовольствия, сколько смогли достать. Но есть еще тысячи беглецов, скрывающихся в лесах. Ни одна секретная организация не сможет помочь даже их самым элементарным нуждам. Неужели им придется либо умереть от голода, либо сдаться властям? А ведь зима еще не наступила. Горе тем, кто поставил наших молодых людей перед таким ужасным выбором.
* * *
Лемаск делает удивительные успехи. Обязанности, которые он исполнял после моего отъезда в Лондон, его сегодняшняя работа придали ему решительность и авторитет. Он контролирует свои нервы. Его энтузиазм укрощен, но просвечивает наружу, как приглушенный огонь. Он проявляет безоговорочно мощное господство над теми подверженными инстинктам людьми, которыми командует.
У меня нет времени оглядеть территории, находящиеся под надзором Жана-Франсуа и Феликса. Мне нужно будет подготовить срочный отчет для Лондона об этой инспекции для ближайшей отправки почты.
* * *
Феликс послал ко мне курьера с полным списком всего, что требуется «маки». В конце списка такое примечание:
«Виши послало роту жандармерии в этот регион, чтобы выловить нас. Я установил контакт с капитаном. Мы поговорили и поняли друг друга. Он сказал мне:
— Не бойтесь. Я был офицером Республиканской Гвардии. Я давал присягу защищать Республику. Сейчас Республика в лесах «маки». Я буду защищать ее».
* * *
Матильда сделала открытие, окончательно подтвердившее информацию, в достоверности которой мы еще не были уверены.
У портнихи, у которой в доме живет Матильда, есть сын двенадцати лет. Как и у всех городских мальчишек нашего времени, у него бледная кожа, слабые мускулы и голодный взгляд. Он очень тихий и вежливый. Матильда без ума от него. Мальчик работает пажом в отеле Т. Это хорошая работа, не столько из-за жалования, сколько из-за остатков еды из ресторана, которые ему иногда достаются. Матильду однажды пригласили на такую праздничную трапезу. Она говорила, что не видела ничего более умилительного, чем паренек, притворявшийся сытым и оставляющий лучшие куски матери, и мать, разыгрывавшая ту же комедию, хотя ничто не могло отвратить их взгляды от еды.
Ну, в конце концов, ребенок стал плохо спать. Он кричал, плакал, стонал и задыхался во сне. Самой пугающей была дрожь, которая трясла его тело. Как безумный, он кричал:
— Не делайте ей больно… Не убивайте ее… Стойте, пожалуйста, не кричите так…
Испуганная мать спросила совета у Матильды, до сих пор считая, что она медсестра. Часть ночи Матильда слушала кошмары ребенка. Потом она его тихо разбудила. И начала задавать ему вопросы. Женщина, у которой так много детей, которых она так сильно любила, умеет разговаривать с детьми. Сын портнихи рассказал ей следующее. Около недели назад ему поручили обслуживать постояльцев на четвертом этаже отеля, где он работал. Он должен был стоять на лестничной площадке и открывать дверь. Весь этаж, рассказывал он, был занят дамами и господами, которые говорили по-французски, но были немцами. К ним приходило множество людей. Это были мужчины и женщины, обычно идущие между двумя немецкими солдатами. И у этих французов всегда был неестественный взгляд, как будто они боялись, но не хотели это показывать. И их всегда приводили в один и тот же номер, номер 87. После этого из этого номера всегда доносились крики и ужасные стоны и шум. Шум прекращался, потом начинался снова и снова. — Пока вы от этого не заболеете, клянусь вам, мадам, — сказал ребенок Матильде.
— Хуже всего — голоса женщин, которым причиняют боль. И если бы вы видели их состояние, когда их возвращают назад. Их часто забирают в другой номер, а потом возвращают. И все начинается снова. Я не хотел никому рассказывать, потому что даже боюсь думать об этом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
