Читаем без скачивания Камуфлет - Антон Чижъ

Были даны уверения, что жертва не протирала скрипку перед исполнением. И свеча рядом не горела.

– Бикфордов шнур, видать, тоже того… – закончил Аполлон Григорьевич. – Вот неприятность.

Хлопнула входная дверь парадной лестницы, нарастающим грохотом накатил топот множества ног.

Два плечистых охранника в штатском завладели распахнутым дверным проемом, после чего вбежал Ягужинский. И слепой ощутил бы, какая ярость клокочет в полковнике.

– Что тут происходит? – сквозь зубы прорычал он. Коллежский советник миролюбиво объяснил, что вызвал

начальника охраны двора потому, что погиб его подчиненный.

– Как он оказался в этом доме? – еле сдерживаясь, процедил Иван Алексеевич.

Ванзаров обещал объясниться с глазу на глаз.

Полковник позволил себя увести. И немедленно узнал о событиях, случившихся за последние четыре часа, впрочем, без упоминания имени Берса. Когда он услышал, что помощник оказался предателем и наверняка лично подбрасывал письма, гнев резко сменился на милость, а профессиональные качества чиновника полиции были отмечены комплиментом. Но предложение объединить дела Одоленского и Меншикова в одно производство полковник отверг и добавил:

– Никакого дела Меншикова нет. Бытовое происшествие с несчастным исходом. И только.

– Как же это представить?

– Погиб от несчастного случая. У себя дома. У вас есть дело поважнее.

– В таких обстоятельствах я не смогу им заниматься…

– Сможете. Нашли одного заговорщика – найдете остальных.

Агенты охраны двора Его Императорского Величества действовали примерно. Тело завернули в мешок и с большими предосторожностями погрузили в закрытую карету. Остатки скрипки отняли у Лебедева, полы протерли, а обслуге приказали убираться из особняка немедля, дав на сборы десять минут, причем молчать обо всем увиденном как немым. Ягужинский лично пообещал вырвать язык каждому, кто хоть слово пикнет.

Дом опустел, свет погас, парадную дверь опечатали, а на улице оставили филерский пост с широкими полномочиями.

Закончив подчистку, полковник обратился к Ванзарову:

– Завтра телефонируйте. Здесь больше не появляйтесь. Жду успехов! – И символически отдал честь.

В данную минуту коллежского советника интересовали не грядущие успехи, а нынешние обстоятельства: куда делся Лебедев, даже не простившись, и кто находится в пролетке, прячущейся во тьме улицы.

Августа 7 дня, лета 1905,

после одиннадцати, +18° С.

Недалеко от особняка,

потом на Малой Конюшенной улице

Он бесстрашно вступил в темноту и приказал:

– Николай Карлович, выходите немедленно. И не вздумайте прятаться, я знаю, что вы здесь.

От стены отделилась тень, приблизилась нерешительно. Лицо Берса разглядеть не было возможности, но хотелось надеяться, что застуканный коллежский асессор стыдливо прячет взгляд.

– Вы что себе позволяете? – от души набросился Ванзаров. – Слово дали, что у синематографа отстанете. Какого рожна потафились за нами? Что за игры для чиновника Департамента полиции! Уголовных романчиков перечитались? Так быстро их забудете! А племянница где?

Из пролетки поднялась другая тень и виновато вздохнула.

Родион Георгиевич разразился сухими аплодисментами:

– Браво, господа! Такой глупости от двух взрослых людей, я давно не видал. Честное слово посадил бы обоих в «сибирку», чтобы ума набрались.

– Ну, зачем так кипятиться, право… – извиняющимся тоном проворковал старший Берс. Антонина тем временем спряталась за его спиной.

– Не кипячусь, я в бефенстве!

– Искренне прошу меня простить, из самых лучших побуждений…

– Из лучфих? А если бы погибли?

– Ух ты, такое было возможно? – с удивлением высунулась барышня.

– О Господи! – в отчаянии выдохнул коллежский советник.

– Мы, то есть я, конечно виноват, но, что там произошло? – поинтересовался Николай Карлович. – Почему прибыл какой-то отряд? Где Меншиков? Объяснитесь, прошу вас…

– Фтаб-ротмистр погиб в результате несчастного случая… Благодарю за помофь, оказанную следствию. Требую, чтобы вафа племянница не выходила из дома, пока ситуация не прояснится. Считайте Антонину Ильиничну под домафним арестом. На дачу не ездить. Профайте…

И Ванзаров ушел в темноту. А Николай Карлович прошептал ему вслед:

– Думаю, это начало большой дружбы!

Коллежский советник свернул в темный проулок напротив особняка, где и обнаружил полицейского филера. Агент заступил на пост около восьми, но в блокноте наблюдений, который передается со сменой, не было зафиксировано ни одного визита за весь день. Только почтальон приносил телеграмму, но его дальше порога не пустили. Значит, взрывчатка оказалась в скрипке раньше. Может, кто-то из слуг постарался?

Кандидата два: Бирюкин и неизвестный осведомитель полковника. Кавалерийского «охотника» можно исключить смело. Остается один из слуг.

Сразу следует вопрос: для кого предназначался заряд? Может, запасная бомба для князя, если он не станет втирать порошок? Нет. Одоленский даже не притрагивался к коллекции, да и логика первого злодеяния говорит о том, что убийца не сомневался в успехе. Тогда для чего эта мина? Судя по всему, убийца точно знал, кто возьмет скрипку.

Другой вопрос: мог ли Ягужинский отдать приказ своему агенту снарядить взрывчатку? То есть заранее подготовить смерть для личного помощника? Это противоречит не только логике, но и здравому смыслу. Полковнику первому был нужен предатель живым. Вывод: домашних надо исключить. Тогда кто же?

Родион Георгиевич подбодрил филера и настоятельно попросил следить за особняком в оба глаза: фиксировать любую мелочь и глупость, даже если папа римский вдруг ошибется дверью и постучится за милостыней. И откланялся.

Пешая прогулка до дома не освежила. Напротив, накатила одуряющая усталость.

В голове осталось только три желания: рюмка водки – стакан чаю – спать.

Родион Георгиевич издалека помахал городовому, маявшемуся в ночном карауле на углу Невского и Малой Конюшенной, и ускорил шаг. До родных ворот оставалось десяток саженей. Почудилось, что сзади кто-то есть. Но познакомиться не пришлось. На затылок упала скала, улица плавно расплылась, колени стали шаткими, равновесие закончилось, так легко и воздушно стало телу, что хоть пари, но тут подлетела черная птица с кривым клювом, посмотрела печально и растаяла, за нею звезды повели хоровод со свистом, и… подбородок уперся в холодный булыжник.

Краткое затмение.

Ясность вернулась с болью в затылке. Шею придавили умело, не шелохнешься, а по карманам пиджака и брюк быстро шарили руки. Проскочили мимо портмоне, не тронули платок, карманные часы и даже оружие, залезли в самые потаенные уголки подкладки, вывернули нагрудную прорезь, ощупали обшлага, залезли за ремень, прогладили спину, прошлись по брючинам и сунулись пальцами даже в ботинки. Грабеж вершился с точностью профессионального обыска. Осталось притворяться оглушенным. Перевес противников был еще и численным. Одному не справиться.

Вдруг руки отстали. Последовал невнятный шепот и быстрые шаги.

Родион Георгиевич нащупал в кармане рукоятку браунинга, щелкнул предохранителем, вытащил оружие и, оттолкнувшись от мостовой, резво вскочил.

Дома и деревья кувыркались, не желая принимать пристойный вид, а ствол описывал замысловатые дуги. Да и вести огонь решительно не в кого. Шатающийся переулок оказался девственно пуст. Даже филеры «охранки», обязанные нести надзор, исчезли. Утверждая попранное достоинство, Ванзаров потыкал стволом по сторонам и осторожненько побрел к запертым воротам.

Дворник Епифанов в ужасе отшатнулся от запоздалого постояльца. Не каждый день почтенный жилец размахивает оружием, а виду такого, словно стукнули сердечного мешком по темечку.

Августа 7 дня, лета 1905,

около полуночи, +18° С.

В доме на Малой Конюшенной улице

Голова разлеталась на осколки праздничным фейерверком. Но ледяная вода на затылок и водка с подсохшей коркой хлеба творят чудеса. К тому же сонливость как рукой сняло.

Родион Георгиевич пошатался побитым приведением среди разрухи, до которой Софья Петровна даже не коснулась. Супругу, задремавшую в спальне, будить не решился и отправился в милый сердцу уголок – рабочий кабинет.

Тут следы обыска выглядели обычным беспорядком. Стоило переложить стопку бумаг с кресла на пол, как уборку можно считать законченной. А все потому, что Глафира прибиралась в его кабинете только перед Пасхой и Рождеством, а в остальные дни, почетная миссия ложилась на главу семейства. И там бесследно пропадала. Ну, к чему лишний раз убираться – с вершин Сократа вся наша жизнь – пыль случая. А беспорядок раз в столетие может приносить ощутимую пользу. Пожалуйста – раритеты следствия не пропали! Записка из ковчежца и письмо рогоносцу валялись посреди стола непризнанными.