Саша отчетливо видит Мариинскую гимназию, в которой учится Оля, мужскую классическую, куда ходят Володя и Митя, типографию, дворянское собрание, Карамзинскую библиотеку...
Еще один медленный круг - над самой Соборной площадью, вокруг куполов Троицкого и Николаевского храмов...
И вдруг!..
Резкий, как вспышка, набор высоты - аж захватило дух... И городишко - сразу весь как на ладони, стиснутый с двух сторон реками: легкомысленной ниточкой Свияги с одной, и пружинистой, уверенной в себе лентой Волги, угадываемой в обе стороны до самого окоема, с другой.
Дали туманятся. Горизонты - размыты. Земля - в посверкивающих осколках озер. Словно после гигантской космической катастрофы. Поля и леса сливаются неразличимо в зеленовато-серую казенную шинель.
Тишина. Неподвижность. Успокоение. Растворенность. Пустыня звука. Плюс равен минусу, движение - пространству. Биология небытия. Компромисс плоти и духа.
И вдруг!..
Снова вспышка.
Пустота под ногами.
Провал.
Нет опоры.
Падение.
Холод в сердце, мороз по коже.
Падение.
Свист в ушах.
Захолонуло душу.
Падение.
Ветер высекает слезы.
Стынут мысли. Падение.
Город кувыркается внизу, как рассыпанная коробка детских кубиков.
Кружение, мелькание площадей, домов, улиц, садов, церквей, рек, озер... Катастрофа. Непоправимая. Все.
Конец света. Конец света в глазах. Мрак ночи. Пустыня красок. Сейчас он разобьется. Навсегда. Вдребезги.
Жить осталось четыре мгновения.
Три.
Два.
И вдруг!..
Скрипки.
Взрыв скрипок.
Крик скрипок.
Рыдание скрипок...
Их голоса.
Парящие над бездной.
В тумане мирозданья.
Над прахом небытия.
...И приземление.
На широкой, как поле, булыжной площади перед городским театром.
...Город пуст.
Город вымер.
Город умер.
Сиреневые сумерки тревожно намечают пустынную перспективу Тихвинской улицы, идущей на уклон к белой княжеской колоннаде Троицкого собора.
И тут же поворот в обратную сторону.
На Серебряный приют.
Мгновенно.
И еще несколько раз так.
Собор.
Приют.
Собор.
Приют.
И на других улицах.
Туда.
Обратно.
Туда.
Обратно.
Р-раз!
Два-а...
Туда!
Обратно...
Словно стараясь увидеть хоть кого-нибудь (хоть одно человеческое лицо), словно пытаясь поймать этим мгновенным обратным взглядом тех, кто, может быть, просто прячется у него за спиной, кто боится теперь встречаться с ним, с Александром Ульяновым - цареубийцей...
Никого.
Город пуст и мертв.
...Он идет один по пустынным и гулким улицам. Шаги мерно, деревянно падают в тишину, как в камере ночью капли из крана в раковину.
Вот он уже видит себя со стороны (небритого, бледного, в арестантском халате с поднятым воротником, в обрезанных сапогах - котах), выходящего из Полицейского переулка на Дворцовую, а потом на Большую Саратовскую.
Главная улица вылизана серым предрассветным безмолвием. Ни одного человека. Ни одной подводы. Ни одной лошади. Пахнет больницей - карболкой и йодом. Тротуары подметены, как на пасху. Около каждого фонарного столба прислонена метелка.
Он доходит до угла Чебоксарской - легкий шелест за спиной...
Он резко оборачивается.
Никого.
Только легкий ветер гонит наискосок через улицу скомканную бумажку.
Она останавливается около его ног.
Он наклоняется, поднимает ее, разворачивает.
Бумага пуста.
На ней ничего не написано.
Опустив голову, медленно бредет он по Сенной, по Стрелецкой, мимо архиерейского дома. Вот и Венец - высокая волжская набережная, знаменитое симбирское место. Земные дали необозримо падают отсюда, с обрывистой кручи, на три стороны света: север, восток, юг. Нескончаемо проносит Волга мимо Симбирского холма воды всей России. Степные левобережные ветры пылят вдалеке мифическими скоплениями конницы, будто надвигаются орды непокоренных кочевников.
...Даль встрепенулась, вздрогнула, изменилась незримо, удвоилась. Словно вдвинулась в нее еще одна панорама - знакомая, полузабытая. Уже не Симбирское Заволжье, а нижегородские заливные луга, если смотреть от Кремля, с откоса, видятся за рекой.
Он бросил быстрый взгляд влево: краснокирпичные, крепкогрудые башни Нижегородского Кремля лобасто нависали над Симбирским Венцом, кряжистые кремлевские стены спускались в Подгорье, брали под защиту Мингалеевские сады, окружали займище, терялись в тумане.
Да, сомнений не было, он стоял и на Венце и на Нижегородском откосе одновременно. Он находился сразу и в Симбирске и в Нижнем Новгороде. Нижний был его родиной. Здесь, рядом с откосом, всего в нескольких шагах от Кремля, на Благовещенской площади, в здании мужской гимназии, будущий революционер Александр Ульянов впервые увидел белый свет двадцать один год назад. Здесь, на волжском откосе, гуляя с няней, он делал свои первые шаги, и широкое луговое нижегородское левобережье было первой картиной большого земного мира, первым зрительным образом родины, который запечатлелся в его памяти и сознании, как и все самое первое, наиболее сильно и ярко.
...Издалека слабо донеслось нестройное пение. Разрозненные мужские голоса вели протяжную унылую мелодию. Ходила песня где-то за невидимой чертой, просилась на глаза, приближалась.
Голоса крепли, плотнее сбивались друг к другу.
Мелодия выравнивалась. Чей-то могучий бас вырвался вперед, собирая вокруг себя подголоски, повел уверенно, переливчато, раскатисто.
Из-за Коромысловой башни Кремля, плескаясь парусами, лебедино возникла на стрежне крутогрудая ладья.
Гребцы дружно правили прямо к Венцу, в две дюжины разбойных глоток играли ватажную.
Ладья была еще похожа на гигантскую стрекозу. Взмах многих весел с каждого борта, и мгновенно отражается солнце на мокрых веслах, как в прозрачных перепончатых крыльях. И еще взмах. И еще. И еще. И плывет ладья, и летит...
Вот пристала ладья к берегу, упали паруса. Сложили гребцы весла, сошли на землю, построились в дружину. На корме поднялся ражий чернобородый детина в красной, расшитой золотом поддевке. Рядом, в кисейном пеньюаре, персидская княжна. Ражий детина поднял княжну на руки, подумал немного - бросил за борт. Дружина на берегу одобрительно заржала.
Снизу по Волге, против течения, подходила без весел, без парусов еще одна ладья. В ней верхом на лошадях было несколько десятков всадников в разноцветных нерусских одеждах - башкиры, мордва, чуваши. Над ними полоскался жемчужным шитьем царский штандарт Петра III.
Вторая ладья въехала носом в песок. С нее в сопровождении рослого башкирина съехал на берег сухощавый, седоголовый всадник с изможденным, усталым лицом. Бросив поводья своему спутнику, неторопливо спешился, усталой походкой пошел навстречу ражему детине в красной поддевке, картинно стоявшему перед своей дружиной.
Атаманы сошлись посередине, трижды по-православному обнялись. Чернобородый заговорил первым, что-то доказывал, напирал, бил кулаком себя в грудь. Усталый всадник со второй ладьи молча качал головой. Чернобородый сдернул с головы шапку, яростно ударил ею оземь. Седоголовый вытянул руку в сторону шитого жемчугом императорского штандарта.
С Коромысловой башни солдаты наводили на ладьи пушку. Первое ядро вспенило воду у самого берега. Атаманы быстро взглянули на Кремль, обнялись, заторопились каждый к своей ладье. Отчалили.
Саша ждал второго выстрела. «Неужели попадут?» - с тревогой думал он.
Раздался свист второго ядра. Протяжный, заунывный. Ладьи уже скрылись из виду, а ядро все свистело. Оно давно уже перелетело через реку, через заволжские слободы и летело все дальше, все выше...
И неожиданно Саша понял, что и он летит вслед за ядром на своем воздушном шаре или на ковре-самолете. Внизу замелькали города, реки, леса, и вот уже виден Петербург, Нева, Петропавловская крепость…
Саша проснулся.
3
Он долго сидел в темноте, пытаясь вспомнить что-нибудь и понять из недавнего сна, но в голове была путаница, неразбериха, мелькали беспорядочно какие-то бессмысленные видения.
Он встал, прошелся по камере. На столе белели исписанные листы бумаги. Надо продолжить программу партии.
Он несколько раз ударил кулаком в дверь. Далекий поворот ключа, шаркающие шаги.
- В чем дело? - угрюмо спросил заспанный надзиратель.
- Зажгите лампу. Мне нужно дописать показания.
Когда надзиратель ушел, Саша прикрутил фитиль лампы, чтобы меньше коптил, сел к столу, обмакнул перо в чернильницу, пробежал глазами последние строки недописанной вчера страницы: «...задачи русской социалистической партии сводятся, по нашему мнению, к следующему...»
