На углу Большой Саратовской стоит Каракозов.
Выстрел!
Мимо.
С другого угла наперерез лошадям бросается Александр Соловьев.
Выстрел!
Мимо.
Лица августейших особ перекошены страхом и ужасом.
Александр Александрович потерял фуражку.
Дагмар шепчет латинские молитвы.
От Гостиного двора к царскому экипажу бежит Степан Халтурин.
Он катит перед собой тачку.
В тачке - сундук с динамитом.
Халтурин толкает вперед тачку, прячется в подворотне.
Не доехав до семейства Романовых, сундук с динамитом ослепительно поднимается в воздух.
Царские сани исчезают за углом.
- Бежим! - резко сдвигает брови Саша и увлекает за собой Володю.
Они пересекают Жарковский переулок, Овражный, Анненковский. Высочайший выезд пылит шагах в двадцати впереди.
И вдруг - пропадает из виду.
Пыль оседает.
Царя нет.
Володя и Саша торопятся к зданию первой полицейской части, взбегают на башню.
Ага, вон он, царь!
Свернул в Богоявленский.
На Покровскую.
Позади саней взлетает на воздух мостовая.
Опять неудача!
Сани выскакивают на Анненковский.
Кто-то стреляет с угла.
Мимо.
Сани скользят вниз по Лисиной.
На Покровской площади собрались солдаты гвардейских полков, уцелевшие от расстрела у стены Спасского монастыря.
Царский экипаж влетает на площадь.
Солдаты целятся.
Залп.
Падает из саней кучер.
Александр Александрович подхватывает вожжи.
Настегивает.
Скрывается в клубах дыма.
Саша смотрит на отцовский дом. Он всего в двух шагах от полицейской части. Знакомые ворота, сарай во дворе с лестницей на голубятню...
За водочным заводом на берегу Свияги гремят взрывы и выстрелы. Там идет охота на царя.
«Надо отвести Володю домой, и - к Свияге», - думает Саша.
Они спускаются с башни, пересекают Московскую, входят во двор своего дома. Около крыльца стоят какие-то незнакомые люди. Не обращая на них внимания, Саша подталкивает Володю к дверям.
Они входят в дом: в коридоре и в гостиной стоят и сидят незнакомые люди. Из папиного кабинета прорублена дверь в столовую. Там за большим столом - Исполнительный комитет «Народной воли». (Перед каждым лежит на столе револьвер.) На председательском месте - Перовская и Желябов.
Саша, держа за руку Володю, протискивается к столу.
- Вы допустили ошибку, - говорит Саша Желябову. - Царь упущен. Нельзя было назначать покушение в Симбирске. Это слишком маленький город для серьезной политической акции.
Желябов встает.
- Да, мы совершили ошибку, - говорит он. - Мы не должны были убивать Александра Третьего. Это не наше дело. Мы убили Александра Второго. С нас довольно. Мы смертельно устали. Вы видите перед собой измученных, потерявших все силы людей.
Саша обводит взглядом лица членов Исполнительного комитета.
Михайлов.
Квятковский.
Ширяев.
Фроленко.
Баранников. (Он не знает никого из них. Только слышал рассказы товарищей.)
Якимова.
Фигнер.
Морозов.
Тригони.
Богданович.
Корба.
Суханов.
Колодкевич...
Серые землистые лица. Воспаленные глаза. Впалые щеки. Седые виски.
- Вы должны понять, - говорит Перовская, - мы сознательно шли на виселицу. Сейчас главное - жертвы. Чтобы у следующих поколений молодежи была сильная причина для вступления в борьбу - желание отомстить за нас. Вы должны понять это. Мы требуем отмщения. Вы должны убить Александра Третьего.
- Володя, - слышится вдруг мамин голос.
Саша поднимает голову. В дверях стоят мама и папа. Илья Николаевич - в шубе внакидку, словно ехал мимо, зашел на минуту.
- Володя! - второй раз зовет мама.
Саша отпускает руку младшего брата. Володя идет к родителям, становится между ними.
- Мы уходим, - говорит Желябов. - Действуйте наверняка. Тиранов нужно уничтожать. Везде. Во все времена. Тогда вы всегда будете молоды. Жизнь ценна борьбой, а не примирением.
...Саша идет один к Покровскому монастырю. Надо проститься с могилой отца. Может быть, он уже больше никогда не увидит ее.
Около входа на кладбище - Осипанов, Пахом Андреюшкин, Вася Генералов.
- Александр Ильич, - выступает вперед Осипанов, - царь доехал до плотины и повернул назад. Сейчас находится на Московской. Самое удобное будет около вашего дома.
- Нет, нет, - протестует Саша, - там Володя. Он теперь старший мужчина в семье. Его надо беречь.
Он входит на кладбище. Идет по аллее. Сбоку - свежие могилы. Он читает надписи на крестах: «Осипанов», «Генералов», «Андреюшкин»... Как? Ведь он же видел их две секунды назад. Неужели так быстро?
И вот еще один холмик. В самом углу. На кресте написано: «Ульянов». Это отец... А может быть, это уже он сам? Если Осипанов и Генералов, то...
Да, это его собственная могила. Рядом с отцом. Как это хорошо - лежать рядом с папой. Мама и младшие будут приходить сюда к ним обоим сразу. Ведь это почти рядом с их домом на Московской, где они жили когда-то все вместе так счастливо, так весело...
Какой-то шум за спиной привлекает его внимание. Он оборачивается. В окружении городовых и полицейских по кладбищу идут мама, за ней Володя, потом Оля, Митя, Маняша...
Что такое? В чем дело? Почему их окружает полиция? Даже здесь, на кладбище?
Вот он снова видит их всех. Они поднимаются по какому-то длинному склону. Он видит только их черные силуэты. На фоне серого неба. В руках у каждого - горящая свеча. Даже у маленькой Маняши.
Как трудно идут они в гору! Как тяжелы и медленны их шаги на этом длинном, нелегком подъеме. Они идут одни - без отца, без старшего брата. Впереди - только мама. А сзади надвигаются темные силуэты конных городовых...
Нет, нет, нет!
Он не может больше так мучить их! Он не имеет права быть причиной несчастья своей семьи. Своей матери-вдовы. Своих младших братьев и сестер.
Надо что-то делать, что-то предпринять. Надо вырваться из Петропавловской крепости. Во что бы то ни стало. Любой ценой.
Побег. Вот что ему сейчас нужно. Побег, тайное письмо в Симбирск и деньги, чтобы все могли выехать за границу. Он сам перейдет границу нелегально. Володя, Оля и Митя смогут продолжить там образование. Он будет работать для этого не покладая рук. Чтобы оставшаяся без отца семья ни в чем не испытывала затруднений.
Скорее, скорее назад в Петербург. Скорее назад в крепость, в камеру, чтобы совершить побег по всем правилам и законам, подкупить стражу, перепилить решетку, спуститься по крепостной стене на веревочной лестнице и ускакать на поджидающих лошадях в густой и темный лес.
Он сильно разбегается по Лисиной улице, отталкивается от земли, взлетает...
Но, видно, первый толчок был недостаточно сильным: от угла Беляевского переулка приходится разбегаться еще раз.
Разбег. Толчок. Прыжок. Еще один толчок. Гигантский прыжок вдоль всей Комиссариатской - не задеть бы за купола соборов...
И вот он наконец в воздухе. Он летит на этот раз сам по себе - безо всяких воздушных шаров, без ковров-самолетов. Просто он сегодня летающий человек. Может быть, единственный во всем мире летающий человек. Стоит ему только захотеть, и он взлетает в воздух. И никто, решительно никто не может догнать его. Он свободен - свободен как птица, как мысль, настроение, чувство...
Он делает прощальный круг над городом.
Прощай, Симбирск!
Прощай, родина!
Прощай, детство.
Гимназия.
Отчий дом.
Прощай, Волга.
Прощай, все, что бывает только в юности, - мечты, упования, грезы, чистые думы о будущем, светлая вера в исполнимость желаний и свершение надежд.
Он берет курс на Петербург, и зеленовато-серая, как казенная шинель, Россия плывет под ним, исполосованная розгами мартовских рощ и шпицрутенами корабельных лесов, исхлестанная плетями рек, - вся в осколках озер и надежд, в косых слезах соленых дождей, в редких разводах облаков, в неясных, непрочитанных, непонятных туманах.
Да, наверно, он летал в ту ночь - с 20 на 21 марта 1887 года, в ночь перед своим последним допросом на следствии.
И если он летал, значит, он еще рос тогда - и нравственно, и физически.
Он не мог нравственно не расти в эти дни, потому что все, кто видел его до ареста и потом на суде, отмечали необыкновенную внутреннюю перемену, происшедшую с ним за время следствия.
До ареста он был юношей, обращающим на себя внимание своей цельностью и этическим стоицизмом, несомненно отмеченным высоким жизненным предназначением, по все-таки юношей.
После следствия он неожиданно предстал перед всеми совершенно иным человеком - сложившимся, зрелым мужчиной, чье поведение на суде и чей одухотворенный облик говорили о том, что этот человек решил умереть за свои убеждения, но не изменять им. После следствия, на суде, все увидели в нем глубоко осознанную, спокойную готовность принести свою голову на самый высокий алтарь человеческой жертвенности - алтарь отказа от собственной жизни во имя блага своей родины.
