чём тут Коган? Мама обещала, что не будет препятствовать моим поездкам в центр — на «Динамо» и в институт физкультуры. Хоть это долго, неудобно, а больше всего не хочется возвращаться на эту вонючую окраину.
— Ты мне поговори…
— А я скажу. Не сильно хочу возвращаться в твою чудесную трёхкомнатную, где меня не понимают, не радуются успехам, не хотят даже слышать о деле, которому намерен посвятить жизнь.
Я развернулся и отправился к себе, раздумывая, сейчас начать собирать вещи или потом, но отец набросился на меня прямо в коридоре, пытался ударить, дико взвыл, когда перехватил его руки, начал пинаться… Мне ничего не оставалось, как заломать ему руку за спину милицейским захватом.
— Мама, звони в милицию, а лучше в психбригаду. Член парткома БГУ пытается избить двенадцатилетнего сына.
Снизу только булькало: «сволочь», «паразит», «нахлебник»…
— Отпусти его.
— Видишь, что ты наделала своей истерикой и очередным «никакого бокса»?
— Но я же о тебе забочусь! Спорт опасен! Он разрушает здоровье!
Выписал ногой папаше под зад, чтоб не мешал разговору взрослых. «Сволочь» и «паразит» уже доносились скорее как рыдания, а не участие в общении.
— Приходи к нам в секцию и посмотри на моего тренера. Того, кого это… — я свободной рукой указал на скрюченного научного коммуниста. — Кого этот недоумок обозвал «жидовской мордой». Коган на пять лет его старше, на ринг вышел до войны. А выглядит лет на двадцать моложе, чем это беспомощное, болезненное, рыхлое чмо. Да, профессор? Попробуй Когану в лицо сказать про «жидовскую морду» да при свидетелях. Учти, сломанная челюсть медленно срастается.
Профессора ему ещё не присвоили, только представили. Но он теперь порой даже мусорное ведро отказывался выносить, важно задирая нос: я — профессор.
Затих. Совсем. Я позволил ему распрямиться и легонько толкнул в сторону их спальни.
Сам не успокоился.
— Приходи в институт физкультуры, ма. Наша тренер по гимнастике, ей под шестьдесят, фигуру сохранила — твои сверстницы обзавидуются. Тренеру Киму под семьдесят, а он в соревнованиях участвует. Я этого хочу, а не гипертонию и отдышку к пятидесяти.
— Ты папу обидел…
— Папа полез ко мне драться. Я — не Иисус Христос, чтоб подставлять правую или левую щёку.
Она, наверно, вспомнила разбитую кулаком разделочную доску, представив, что будет с лбом её супруга.
— Всё равно… Он — твой папа! Он тебя содержит, любит, заботится. Извинись перед ним!
— Мама, ты затеяла скандал. Из-за твоего «никакого бокса!» всё началось. Тебе и объясняться с ним. А что до «содержит», записывайте расходы. Считайте, что дали мне кредит. С первого заграничного турнира возмещу, мы будем в расчёте и не в претензии друг к другу.
Я прошёл в прихожую, позвонил бабушке и обрисовал ситуацию. Попросился пожить несколько дней, пока решу с интернатом. Та ничего не пообещала, сказала передать трубку маме. Их разговор слушать не стал, вернувшись к себе.
Колотило. Смертные грешники, песчинка на моём пути, к которым попал в зависимость, всего лишь производители контейнера для недолгого пребывания демонической души, они понятия не имеют о моей задаче — утолить чаяния чрезвычайно могучего инопланетного существа, не исключаю — опасного для всей человеческой расы, и нейтрализовать его пока ещё непонятным мне образом. И вся эта сверхзадача натыкается на мелочные амбиции двух профессиональных демагогов. Мама, да скажем откровенно, не моя, а только моего временного тела, сгорает от того, что годами не получается настоять на глупом капризе — отлучить сына от спорта. Отец тела, как ни задирает нос «профессорством», в глубине сознания прекрасно отдаёт себе отчёт, что занимается полной хернёй, а не наукой, в отличие от ядерщика Шушкевича, с трудом выхлопотавшего двушку. И что физическая форма недопрофессора из-за нездорового образа жизни, скорее — просто от лени заняться собой, близка к инвалидности, тоже очевидно. Но одно дело, когда неприглядности прикрыты ширмочкой благопристойности и некоторой респектабельности, в квартире стоит мебель из Чехословакии и ГДР, книжные полки ломятся от собраний сочинений классиков, пусть ни разу не читанные, зато дефицитные, в холодильнике деликатесы, костюмчик пошит на заказ, а мамины платья куплены через директора торга, в свою очередь снабжаемого продуктами через дедушку. И совершенно другое услышать в лицо, хорошо — в затылок, так как лицо, залитое гипертонической краснотой, находилось ниже колен и любовалось паркетом, в общем, узнать, что ты — ничтожество. Тем более когда это — правда.
В прошлых жизнях я пытал людей, убивал людей. Иногда спасал людей. Но не испытывал по отношению к ним высокомерия. Гордыня — ещё какой грех. Каждый обладает набором достоинств и отрицательных черт, несёт багаж добрых дел и сотворённых мерзостей, вторых всегда больше. Человек ценен собой лишь потому, что он — человек. Пусть смертный, короткоживущий и в абсолютном большинстве случаев обречённый на муки в загробной зоне.
Как мог успокоился, отложил дочитанного Олдриджа и взялся за Конан Дойла. Все знают «Записки о Шерлоке Холмсе», но сам писатель не считал их главной книгой жизни, он оставил много других, достаточно любопытных. За закрытой дверью в остальной части квартиры что-то происходило, шаркали шаги, звучали голоса.
Старался отрешиться. Конан Дойл не помог. Отложив книгу, сел в лотос начал медитацию. Восстановление после боя и накопление «пли» к следующему никто за меня не сделает.
Дверь открылась ударом.
— Ты!!! Гадёныш!
Миротворческая миссия мамы тела потерпела неудачу, если вообще имела место. Не исключаю, что, переговорив со своей мамой, снова начала маневры по моему отлучению от спорта. Подтолкнуть Евгения, униженного и злого, проще простого. Правда, он — неуправляемая ракета, после запуска несётся, влекомый собственными эмоциями как реактивной тягой, и не даст корректировать курс до взрыва.
Прервав медитацию и сжав зубы, чтоб не предложить ему вывернуть вторую руку, я расцепил ноги и молчал.
— Чтоб в моём доме… Не потерплю!
— При чём тут — твой дом? В ордер вписаны я и твоя супруга с равными правами на жилплощаль. Давай разменяемся, живи сам. Нам хватит однокомнатной, но в центре, а не на этой Камчатке.
Он не ожидал такого поворота, кинулся ко мне и замер буквально в полуметре, нависая над сидячим.
— Ты выгоняешь меня из моего собственного дома? Так убирайся сам!
— С радостью. Завтра же начну хлопоты об интернате. Туда будешь присылать алименты.
— Какие… — он матюгнулся. — С какой стати? Какие алименты⁈
Я не очень хорошо знал законы СССР и в определённой степени импровизировал, уверенный, что
