превосходства над другими.
Так вот, отказываться следует только от этого «ЙААААААААААА!», но уж никак не от персонального опыта, который является главной драгоценностью всякого человека, подарком, без которого в гости к Духу не суются. Да и технически невозможно такое — Дух имеет дело с существом, которое этим персональным опытом сформировано и трансформировано. А с кем же еще. Больше никого нет.
— И вот тут случается самое интересное. Когда художник по-честному отработал свой выход напару с непостижимым Партнером, созданный ими объект искусства (в широчайшем смысле слова, в том числе, текст), становится для аудитории (поскольку мы живем не в идеальном мире, где все устроено так, как мне хотелось бы, не для всей аудитории, а лишь для ее подготовленной части) приглашением в магическую игру, входом в магическое пространство, откуда никто не уйдет мертвым.
А напротив, чуть более живым, чем прежде.
Постмодернистская игра с мифами, или попроще, классическими сюжетами, которой кто только не балуется (и я, и я в первых рядах!) имеет смысл только в одном случае: когда по ходу дела из сюжета извлекается тайный потенциал (явный-то реализовался еще в момент рождения сюжета, в смысле, сюжет и есть следствие реализации своего явного потенциала) и обрабатывается так, чтобы созидательная мощь его многократно возросла.
Если на это нет силы и умения, то лучше отойти и не трогать.
Потому что из любого сюжета можно вырастить новую вселенную, и при таком раскладе выращивать что-то меньшее глупо, хотя искушение бывает велико, особенно когда речь заходит о великих мифах, всех так и тянет уменьшить их в размерах, приручить, приспособить к своим маленьким уютным человечьим нуждам. Это понятно и даже вызывает сочувствие, но нельзя не понимать, что вырастить меньше, чем уже было выращено — натуральное вредительство.
Но, имея в руках зерно, то есть, осознав миф (сюжет) живым, способным к проращиванию зерном, не попробовать его прорастить — значит сгноить посевной материал. Поэтому лучше все-таки пробовать — тем, кто понимает, что делает. А тех, кто не понимает, а просто забавляется, хворостиной бы с постмодернистского огорода гнать, честно говоря.
Поэтому, кстати, так притягательны мифоложки всех видов — это ж натурально как горох проращивать. Только что были скучные зерна, и вдруг откуда ни возьмись тугие зеленые хвостики, завтра они, может быть, увянут, а может и нет, мы еще не знаем. И пока мы не знаем, с нами происходит интересное.
А самое интересное происходит с тем, кому удается вырастить свой горох до неба, потому что тогда наш огородник станет Джек-В-Стране-Чудес, и это само по себе такая высокая награда, что круче не бывает.
Я знаю, я уже там.
Праздничный похоронный фокстрот для военного оркестра
Когда гладишь кошку — большую, толстую, увесистую — пальцы вдруг нащупывают под густой шерстью тоненькие косточки шейного позвонка, и сердце замирает от ужаса и нежности — такое хрупкое, господи.
Все такое хрупкое. Вообще все.
В моем раннем детстве в семье жила серая полосатая кошка Маркизка. Я довольно плохо ее помню — только что однажды поцарапала мне руку. И еще, как мы с папой кормили ее дыней, и папа смеялся, а я — нет, потому что откуда мне было знать, что кошки обычно дыню не едят.
Потом Маркизка исчезла; говорили, что выпрыгнула с балкона и сбежала. Мне было все равно, потому что мы не успели установить хоть какие-то отношения.
Но безразличие к ее судьбе не избавило меня от обязанности однажды выяснить, как было дело — кошку пнул ногой будущий муж моей старшей сестры. И привет.
Никто не узнал, конечно. Кроме меня — теперь, много лет спустя после его смерти.
Все такое хрупкое.
Я могу вообразить себя практически кем угодно. В смысле, не сидеть-фантазировать, а забраться в, условно говоря, шкуру этого «кого угодно», и им какое-то время побыть. Мне для этого даже руками делать ничего не надо. Врожденный (и развившийся с возрастом, мать его) талант. Замечательно уравновешивает полное неумение (и нежелание) разбираться в людях.
Когда знаешь людей, разбираться в них не обязательно.
Я могу побыть человеком, способным сознательно покалечить или убить кошку. Или, например, щенка. Недолго, секунды две. Более страшного переживания в моей жизни не было, даже почти двое суток ничем не уменьшаемой боли от защемленного нерва по сравнению с этим — ну, просто не курорт.
Потому что это и есть небытие. Я не преувеличиваю. Скорее наоборот.
И до этого небытия любому из нас один шаг. Было бы не так, не считался бы, к примеру, хорошим, веселым делом троллинг в интернетиках. Который, если называть вещи своими именами, просто осознанное мучительство дурачков (тех, кто кажется нам дурачками). Ни умнее, ни лучше они от этого мучительства не станут, даже вести себя более приемлемо вряд ли выучатся, да и нет такой цели у мучителей. Просто удовольствие, одно из множества безнаказанных удовольствий, которые появились благодаря развитию информационных технологий. Чистое искусство ради искусства, так сказать. Как кошек пинать с размаху.
Все, блин, такое хрупкое.
В детстве у нас была примета — когда видишь «скорую помощь», можно загадать желание. Дурацкая примета, но очень милосердная. Загадывая желание, ребенок полностью поглощен этим занятием, ему некогда задуматься о подлинном смысле и назначении яркого автомобиля, который едет сейчас по улице, включив сирену, только лишь потому, что все такое хрупкое — для всех. Просто не сразу, а по очереди. Каждый узнает об этом в свой срок.
Я уже очень давно знаю. Может, вообще всегда.
Моего ощущения хрупкости всего хватило бы на добрую дюжину могущественных царей — чтобы сидели, запершись в своих покоях, трижды обдумывая каждое свое действие. Потому что могущественному царю даже по собственной спальне лучше ходить в войлочных тапках и бархатных перчатках, руками не размахивать, голос не повышать. Все такое хрупкое тут — если усвоил эту концепцию единожды, больше уже не отвяжется. Хотя временами будет попускать, конечно. В такие светлые дни даже повоевать можно, почему нет.
Я совершенно точно не могущественный царь мира сего. А если и царь, то настолько тайный, что такое положение дел секрет даже для меня. Но скорее всего я все-таки просто умелое трепло. Трепло с большой буквы, способное порой переводить с языка немыслимого на русский, совершенно, кстати, не приспособленный для подобных разговоров.
А вместо крылатых сандалий у меня Чорные Валенки.
Но ежесекундно истекать невидимой кровью, ощущая немыслимую,
