И наоборот, piano не есть piano, a piano есть не forte.
Что же это значит: forte не есть самое forte, a forte есть не piano? Это значит, что forte не есть какая-то абсолютная, однажды и навсегда установленная величина, подобно метру или килограмму.
Forte – понятие относительное{12}.
Допустим, что вы начали читать монолог очень тихо. Если бы через строчку вы продолжали бы чтение несколько громче, это было бы уже не прежнее piano.
Следующую строчку вы читаете еще громче и потому это будет еще менее piano, чем предыдущая строка, и так далее, пока вы не дойдете до forte. Продолжая усиление по тем же постепенно увеличивающимся ступеням, вы, наконец, дойдете до той высшей степени громкости, про которую нельзя будет сказать иначе как forte-fortissimo. Вот в этом постепенном превращении звука из piano-pianissimo в forte-fortissimo и заключается нарастание относительной громкости. Однако при таком пользовании своим голосом надо быть расчетливым и хорошо знать меру. Иначе легко впасть в преувеличение.
Есть безвкусные певцы, которые считают шиком резкие контрасты громкого и тихого звука. Они поют, например, первые слова серенады Чайковского: «Гаснут дальней Альпухарры» – forte-fortissimo, а следующие слова: «золотистые края» – преподносят на едва слышном piano-pianissimo. Потом опять орут на forte-fortissimo: «На призывный звон гитары» – и тотчас же после на piano-pianissimo продолжают: «выйди, милая моя». Чувствуете ли вы всю пошлость и безвкусицу этих резких противопоставлений и контрастов?
То же проделывается и в драме. Там утрированно кричат и шепчут в трагических местах, вопреки внутренней сути и здравому смыслу.
Но я знаю другого рода певцов и драматических артистов, с небольшими голосами и темпераментами, которые с помощью контраста piano и forte в своем пении или речи умеют удесятерять иллюзию силы своих природных данных.
Многие из них слывут за людей с большими вокальными средствами. Но эти певцы сами хорошо знают, какой техникой и искусством достигается такая репутация.
Что же касается простой громкости как таковой, то она почти не нужна на сцене. Она в большинстве случаев пригодна лишь для того, чтобы оглушать силой звука ничего не понимающих в искусстве профанов.
Поэтому, когда вам на подмостках понадобится подлинная сила речи , забудьте о громкости и вспомните об интонации с ее верхами и низами по вертикальной линии, а также и о паузах.
Лишь в самом конце монолога, сцены, пьесы, после того как будут использованы все приемы и орудия интонации: постепенность, логичность, последовательность, градация, всевозможные фонетические линии и фигуры, – воспользуйтесь на короткий момент для заключительных фраз, слов громкостью вашего голоса, если этого потребует смысл произведения.
Когда Томазо Сальвини спросили, как он может при своем преклонном возрасте так сильно кричать в какой-то роли, он сказал: «Я не кричу. Это вы сами для себя кричите. Я же только раскрываю рот. Мое дело постепенно подвести роль к самому сильному моменту, а когда это сделано, пусть вместо меня кричит про себя зритель, если ему это нужно».
Однако бывают исключительные случаи на сцене, когда приходится пользоваться громкостью своего голоса во время речи, как, например, в народных сценах или во время разговора под аккомпанемент музыки, пения, разных звуков или шумовых эффектов.
Но пусть не забывают, что и в этих случаях необходимы относительность, постепенность и всевозможные градации звука и что надсаживание голоса на одной или на нескольких предельных нотах голосового диапазона только раздражает зрителя{13}.
Какой же вывод из приведенных мною примеров разного понимания силы звуков в речи? Вывод тот, что ее нужно искать не в «вольтаже», не в громкости и крике, а в голосовых повышениях и понижениях, то есть в интонации. Силу речи нужно еще искать в контрасте между высокими и низкими звуками или же в переходах от piano к forte и их взаимоотношениях.
……………………… 19… г.
– Вельяминова! Идите на сцену и прочтите нам что-нибудь! – приказал Аркадий Николаевич, начиная сегодняшний урок.
Она вошла на подмостки и объявила название произведения, которое собиралась читать:
– «Хоро́ший челове́к».
– Не угодно ли! – воскликнул Торцов. – Два слова, и на каждом из них по ударению! Такое название ничего не определяет!
Разве вы не знаете, что речь с ударениями на каждом слове, равно как и речь без всякого ударения, ничего не означает?
Нельзя же так расточительно пользоваться акцентуацией! Ударение, попавшее не на свое место, искажает смысл, калечит фразу, тогда как оно, напротив, должно помогать творить ее!
Ударение – указательный палец, отмечающий самое главное слово в фразе или в такте! В выделяемом слове скрыта душа, внутренняя сущность, главные моменты подтекста!
Вы не понимаете еще всей важности этого момента речи и потому так мало цените ударение.
Полюбите его, как многие из вас полюбили в свое время паузы и интонацию! Ударение – это третий важный элемент и козырь в нашей речи.
У вас в жизни и на сцене ударения беспорядочно разбегаются по всему тексту, точно стадо по степи. Внесите порядок в ваши акцентуации. Скажите: «человек!»
– «Че́ло-ве́к», – отчеканила Вельяминова.
– Еще лучше! – дивился Аркадий Николаевич. – Теперь у вас в одном слове оказалось два ударения, а самое слово раскололось пополам. Разве вы не можете сказать «челове́к» как одно, а не два слова, с ударением на последнем слоге: «челове́к»?
– «Челооо-ве́к», – старалась наша красавица.
– Это не звуковое ударение, а зуботычина или подзатыльник! – шутил Аркадий Николаевич. – Зачем вы понимаете ударение как тумак? Вы не только бьете слово голосом, звуком, но и припечатываете его подбородком, наклонением головы. Это плохая и, к сожалению, очень распространенная среди актеров привычка. Ткнул вперед головой и носом – как будто и выделил важность слова и мысли! Чего проще!
На самом деле это гораздо сложнее. Ударение – это любовное или злобное, почтительное или презрительное, открытое или хитрое, двусмысленное, саркастическое выделение ударного слога или слова. Это преподнесение его, точно на подносе.
Кроме того, – продолжал Аркадий Николаевич, – зачем, разрезав слово «чело-век» на две части, к первой из них вы относитесь с презрением и почти глотаете ее, а вторую так выталкиваете, что она вылетает и разрывается, как бомба? Пусть это будет одно слово, одно представление, одно понятие! Пусть ряд звуков, букв, слогов соединяется одной общей фонетической линией! Ее можно где-то повысить, понизить, изогнуть!
Возьмите большой кусок проволоки, где-то изогните его, где-то чуть приподнимите кверху, и у вас получится какая-то более или менее красивая, выразительная линия, с какой-то вершиной, которая, точно громоотвод на куполе, принимает удар, а в остальной своей части создает какой-то рисунок. В такой линии есть форма, очертание, цельность, слиянность. Ведь это же лучше, чем та же проволока, разорванная на мелкие огрызки, которые разбросаны и валяются отдельно друг от друга. Попробуйте изгибать звуковую линию слова «человек» на разные лады.
В классе создался общий гул, в котором ничего нельзя было разобрать.
– Вы механически исполняете приказание! – остановил нас Аркадий Николаевич. – Вы сухо, формально произносите какие-то мертвые звуки, внешним образом сцепленные между собой. Вдохните в них жизнь.
– Как же это сделать? – недоумевали мы.
– Прежде всего так, чтобы слово выполняло свое назначение, данное ему природой, чтобы оно передавало мысль, чувство, представление, понятие, образы, ви́дения, а не просто ударяло звуковыми волнами по барабанной перепонке.
Поэтому нарисуйте словом того, о ком вы думаете, о ком говорите, кого вы имеете в виду, и то, что вы видите внутренним зрением. Говорите партнеру, что это красивый или уродливый, большой или маленький, приятный или отвратительный, добрый или злой «человек».
Старайтесь передать с помощью звука, интонации и других выразительных данных то, что вы видите или чувствуете в них.
Вельяминова пробовала сказать, но у нее не выходило.
– Ваша ошибка в том, что вы сначала говорите слово, слушаете его, а потом уже стараетесь понять, о ком идет речь. Вы рисуете без живой натуры. Попробуйте поступать наоборот: сначала вспомнить кого-нибудь из ваших знакомых, поставить его перед собой, как это делает художник с моделью, и после передавайте словами то, что увидите внутри, на экране вашего внутреннего зрения.
Вельяминова чрезвычайно добросовестно пыталась исполнить приказание.
Аркадий Николаевич поощрил ее и сказал:
– Хоть я и не чувствовал, кто этот человек, о ком вы говорите, но пока с меня довольно и того, что вы стараетесь познакомить меня с ним, что вы верно направляете свое внимание, что слово вам понадобилось для действия, для подлинного общения, а не просто для болтания.
