— Спаси нас, Господи!.. Каемся!..
Другие продолжали заунывно петь: «Со святыми упокой!..»
Бату-хан влетел по ступеням на каменную паперть, заглянул внутрь собора и бросил толпившимся нукерам:
— Уррагх! Смелые соколы! Перед вами белоснежные цапли и жирные утки. Хватайте их, добыча ваша!
Монголы радостно закричали:
— Уррагх! Кху-кху, монголы!
Двери были слишком узки для толпы теснившихся монголов, желавших проникнуть в собор. Монахи в длинных черных подрясниках встречали их яростными ударами топоров, избивая напиравших воинов. Куча изрубленных тел росла в дверях, закрывая доступ к добыче.
— Огня! — шепнул джихангиру Субудай-багатур.
— Разведите костер! — крикнул Бату-хан.
Нукеры разломали соседние заборы и сложили на паперти огромный костер. Высокое пламя закрыло темный вход. Огненные языки врывались внутрь собора, лизали прочные каменные стены. Из верхних окон собора повалили клубы черного дыма. Сквозь дым и огонь из собора доносилось все то же протяжное заунывное пение, прерываемое отчаянными криками женщин.
Все выше взвивалось пламя, все тише становилось пение. Монголы ждали, пораженные упорством и непримиримостью владимирских женщин.
Последние крики затихли. Донесся одинокий жалобный плач и оборвался. Слышался только треск горевших досок.
Монголы разметали костер и бросились внутрь собора. Они вытаскивали полубесчувственных женщин, волокли их на площадь, вырывали из их рук детей и швыряли в пылающие кругом дома. Они срывали с женщин одежды, набрасывались на них; насытившись, отрезали им груди, вспарывали животы и спешили к своим коням. Нагрузив их узлами с добычей, монголы отъезжали в поисках новой поживы.
Бату-хан сохранял надменное спокойствие, ожидая на площади своей доли «священной добычи». [43]
На разостланных женских шубах росли груды разноцветных ожерелий, серебряных и золотых крестов, запястий, колец и других дорогих украшений. Сюда же бросали парчовые поповские ризы, боярские шубы, серебро с икон, золотые священные чаши. Поверх всего красовалась золотая митра епископа Митрофана.
Сюда же монголы приволокли потерявшую сознание великую княгиню Агафью и положили ее у копыт вороного коня…
Бату-хан равнодушно смотрел, как воины сорвали с нее шелковую одежду, головные жемчужные подвески, красные чеботы с серебряными подковами, складывая все в общую кучу.
— Дзе-дзе! Кто хочет урусутскую красавицу? — спросил Бату-хан. — Уступаю!
— Конечно, темник Бурундай! — закричали, смеясь, монголы. — Бурундай любит больших женщин!.. Смотри, Бурундай, какая грудь: это розовое вымя, как у самой добротной буйволицы!..
Бурундай подъехал к обнаженному беспомощному телу, долго рассматривал его. Чалый конь, опустив голову, фыркал и пятился. Бурундай, кряхтя, слез с коня. Несколько тысячников, сдерживая нетерпение, почтительно теснились полукругом, желая после Бурундая попробовать почетную добычу.
Княгиня Агафья очнулась… Она не плакала, не кричала. Стараясь прикрыть руками свое обнаженное тело, она вся съежилась от стыда и ужаса и остановившимися глазами смотрела на приближавшуюся к ней сухую костлявую фигуру…
Монголы притащили к Бату-хану могучего старика. Он был скручен арканами, но упрямо старался вырваться.
— Джихангир! Ты приказал показывать тебе смелых вражеских багатуров! — сказал подошедший сотник Арапша. — Этот старик оставался последним в доме урусутского бога. Он бился один против всех… Ни дым, ни огонь, ни три стрелы в боку не свалили его…
— Берикелля! — сказал Бату-хан. — Коназ Галиб, расспроси старика!
Князь Глеб спросил пленного, как его зовут, давно ли он служит в войске.
— Меня зовут Шибалка. Я тридцать лет простоял дозорным на городской стене у Золотых ворот.
— Я прощаю твою вину! — сказал величественно Бату-хан. — Я беру тебя к себе нукером.
— Шибалка! — перевел князь Глеб. — Великий царь татарский оказывает тебе большую милость. Он прощает тебе, что ты по неразумению своему осмелился биться против его царского величия. Он берет тебя к себе на службу. Стань на колени и земно благодари!
Шибалка свирепо поводил налитыми кровью глазами, широко раскрывал рот, задыхался, — три стрелы торчали в его боку.
— Ладно, послужу я ему верой и правдой! Дайте мне мою рогатину, я воткну ее в толстый живот великого царя татарского! И тебя, отступника, зарублю! — И, собрав последние силы, старик плюнул кровавой пеной князю Глебу в глаза…
— Желтоухая собака! — завизжал Бату-хан, стегнув плетью по лицу Шибалки. Тот, не дрогнув, продолжал стоять. Четыре монгола крепко повисли на его руках.
— Эй, нукер! — прохрипел Субудай-багатур.
Ближайший нукер соскочил с коня, вытащил из ножен кривую саблю и наискось вонзил ее по рукоять в живот Шибалки.
Кровь показалась на губах старика и ручейком потекла по седой бороде.
— Придет день! Будет свободной наша земля! — крикнул Шибалка, медленно осел и упал лицом в снег…
Так погиб славный город Владимир — краса северо-восточной Руси, быстро поднявшийся среди остальных городов русской земли, как бы на смену великому Киеву.
Замечательные белокаменные храмы украшали его. Далеко славился его великолепный княжеский дворец, вызывавший восхищение всех иностранцев. Его Золотые ворота — соединение триумфальной арки с крепостным сооружением — говорили о мощи города как военной твердыни. Подобно тому как в Киеве, на его торговой площади, шумели купцы, прибывшие с востока, юга и запада. В его ремесленных кварталах шла постоянная работа. Высоко ценились повсюду искусные изделия владимирских мастеров, еще шире разносилась слава владимирских каменных дел мастеров, создавших в городах Суздальщины прекрасные храмы, украшенные снаружи художественной скульптурой.
Богат и славен был Владимир не только своим изобильным благосостоянием, не только богатством своих бояр и купцов, но и своим просвещением, своей библиотекой, чудесной стенописью своих храмов, собранием художественных произведений великокняжеской казны.
И вот теперь, растоптанное дикими монгольскими ордами, все это лежало в прахе и пепле.
ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
ЕВПАТИЙ НЕИСТОВЫЙ
Какая тишина повсюду гробовая!
Какая пустота унылая кругом!
Все те, что жили здесь, судьбу благословляя,
Лежали на камнях и спали мертвым сном.
(В. Гюго. «Восточные песни»)Глава первая
