aylētēs
aylēticē
«
игрок на флейте»
«
искусство игры на флейте»
aylēsis
«
игра на флейте»
aylein
«
играть на флейте»
gēomētrēs
gēomētricē
«
геометр»
«
геометрическая наука,
или искусство»
gēomētria
«
геометрия»
gēōmētreir
«
заниматься геометрией»
gēōrgos
gēorgicē
«
земледелец»
«
искусство земледелия»
gēorgia
«
земледелие»
gēorgein
«
заниматься земледелием»
hēniochōs
hēniochicē
«
возничий»
«
искусство возничего»
hēniochia
«
занятие возничего»
Рассматривая глагольные окружения, в которых находится термин techne, Лайонз замечает, что у Платона этим «искусством» можно «обладать» (echein, Ion. 531е), можно его «получать по жребию» (lagchanein, Theaet. 210е), можно «принять» его (lambanein, Phaedr. 257а), можно «практиковать» его (ergadzesthai. RP 574а), можно «учиться» ему (manthanein, Protag. 312b, 315а)[125]. В том же синтагматическом плане вокруг technē располагаются следующие эпитеты: sophōs «мудрый», deinos «способный», «искусный», empeiros «опытный», epistēmōn «ученый», agathōs «добрый», technicos «искусный», amathes «неученый», apeiros «неопытный», atechnos «неискусный» (см., например, Lach. 185b, Gorg. 449с, Hipp. Min. 367е). Эти синонимы Лайонз делит далее на пары антонимов: sophōs – amathēs, deinos – amathēs, empeiros – apeiros, epistēmōn – anepistēmōn, technicos – atechnos, agathos – cacos, agathos – poneros[126].
Переходя к специфически парадигматическим отношениям термина technē, Лайонз говорит, что «наиболее важным парадигматическим отношением» при формулировке значения technē является отношение между technē и epistasthai (как, например, в Phileb. 63а). Поэтому от окружений типа «Np/ epistasthai //Vt» «некто умеет заниматься каким-либо искусством» Платона всегда легко можно переходить к окружениям «Np/ echein //tēn technēn» «некто владеет искусством» Apol. 20с[127]. Напротив, всегда в антитетическом отношении находятся выражения technei «по искусству» и physei «по природе», ср. 889а, RP 381b.
В ближайшем парадигматическом соседстве находятся параллельные термины technē «искусство» – epistasthai «знать», epistēmē «наука» – eidenai «знать», gnōsis «знание» – gignōscein «познавать»[128]. Казалось бы, в то же поле можно включить и gnōmē «положение», «мнение», но в действительности между ними лишь формальная связь. Фактически gnōmē сближается с apophainesthei «утверждать» и doxa «мнение» (ср. Protag. 336d, 340b; Gorg. 466c; Ion. 533a; RP 576e).
Наконец, Лайонз «проводит» термин technē по «классам окружения», в которых он встречается, и находит, что класс «Np/ epistasthai //Vinf» чаще всего служит «источником» предложений, содержащих technē. Только один раз technē употребляется с глаголом tidenai «ведать» (Legg. 818е) и только один раз – с глаголом gignōscein «знать» (RP 619а).
Конкретные лексикографические выводы, к которым приходит Лайонз, следующие:
Слово agnoein «не знать» служит отрицанием gignoscein «знать» и eidenai «ведать», но не встречается в том же окружении, что epistasthai «познавать». Из двух смыслов слова manthanein «изучать» и «понимать» второй совпадает со смыслом термина synienai «понимать». Распределение термина gnōridzein «познавать», «знакомить», общее с eidenai и gignōscein, хотя первый термин не встречается в окружениях, наиболее типичных для epistasthai. Лайонз не обнаруживает в языке Платона семантического противопоставления между eidenai и gignōscein (зафиксированного, например, в словаре Лидделл-Скотта), между gnoridzein, с одной стороны, и epistasthai, eidenai, gignōscein – с другой. Значение слова epaiein «слышать», «понимать» совпадает, по Лайонзу, с полем значений technē «наука», «искусство», хотя по своему употреблению epaiein «склоняется к негативной и партитивной конструкции» (например, oyden epaiein tēs technēs, Phaedr. 268e), «ничего не понимать в науке».
Несколько подробнее и более общо Лайонз останавливается на термине sophia «мудрость». «Наиболее постоянное и ближайшее отношение», которое наблюдается в анализе значения sophos «мудрый» / sophia есть антиномия его с amathēs «незнающий» / amathia «незнание». Эти термины являются эксплицитно градуируемыми (т.е. способными к более высокому значению), и имплицитно градуированными антонимами. Но sophos и amathēs уже не ограничены полем technē. Они «покрывают» все поле epistēmē, в которое, благодаря градуированию, они вводят, так сказать, другое «измерение». Sophia часто взаимозаменяется с epistēmē, но лишь в контекстах, где epistēmē градуирована «вверх».
«При переводе греческого термина sophos и sophia мы постоянно вынуждены выбирать между такими английскими терминами как clever „умный“, „хитрый“, skilful „умелый“, „опытный“, wise „мудрый“, intelligent „разумный“ и т.д.»[129].
В целом, однако, в своей оценке «софии» у Платона Лайонз присоединяется к Порцигу, который в своей книге «Чудо языка»[130] пишет, заметив, что в термине «софия» современного читателя встречают удивительные неожиданности:
«По-гречески „софия“ есть „сноровка“, „опытность“, но сноровка с нравственной значимостью и нравственными обязательствами, т.е. разграниченная совсем иначе, чем у нас. Можно вполне общо сказать, что древнегреческие выражения для того, что, согласно нашему членению, является способностями рассудка, постоянно охватывают некоторую часть нравственной сферы, т.е. такой сферы, которую мы охотно противопоставляем рассудку. Понимание платоновской философии зависит от признания этого своеобразного членения».
Таким образом, на основании изучения языка Платона, Лайонз приходит к выводам, которые он в общей форме высказывал раньше. А именно, каждый из терминов Платона, даже общеизвестных и даже весьма частых, может получить свое значение только при условии учета его дистрибутивно-контекстуального функционирования, достигая при этом весьма большого семантического диапазона, в то время как эти же самые слова, взятые в отдельности, часто совершенно неразличимы и не дают никакого представления о подлинном тексте сочинений Платона. Тут Лайонз, по-видимому, в значительной мере прав.
Вместе с тем, однако, необходимо сказать, что весь этот анализ языка Платона у Лайонза производит неимоверно пустое и бессодержательное впечатление. Теоретически рассуждая, мы и без всякого Лайонза хорошо знаем воздействие контекста на значение данного слова. Но если книга Лайонза посвящена структуре значения, то, конечно, хотелось бы, пусть на этих немногих платоновских терминах, все-таки подробно и конкретно узнать, какие именно контексты и какую именно модификацию создают для значения данного слова. Но если подойти к исследованию Лайонза строго научно, то, собственно говоря, он только и занят перечислением самих контекстов, очевидно, понимая под этим структуральное изучение избранных им слов. Однако знать все возможные виды, например, управления данного глагола или знать все виды согласования данных существительных, без всякого анализа семантических модификаций изучаемых
