— Тихо! — вполголоса приказал Старков, и было в этом приказе что-то незнакомое, чужое: пропал Старков-весельчак, Старков-шутник и неунывака, появился другой — властный и жесткий. — Тихо! — повторил он. — Назад, в лес!
Они пошли за ним, подчинились недоумевающе, молча переглядывались, продираясь сквозь мокрый кустарник, остановились у разлапистой высокой березы, еще не потерявшей желтой листвы.
— Ну-ка давай наверх, — приказал Димке Старков. И Димка — сам себе удивлялся! — не задавая лишних вопросов, схватился за нижнюю ветку, подтянулся сквозь потоки дождя с дерева, проворно полез наверх.
— Посмотри, кто это, — сказал ему Старков. — Внимательно посмотри и быстро спускайся. — Он обернулся к Олегу и пояснил: — Береза высокая. С нее всю дорогу видно: сам проверял…
Димка, уже добравшийся почти до верхушки, издал какое-то восклицание: удивился — не удивился, охнул вроде. А Олег подумал, что Старков почему-то темнит — знает о чем-то, а говорить не хочет. Ну что он предполагал увидеть с березы? Застрявшую машину? Так зачем такая таинственность? Выйди на дорогу и посмотри… По-немецки они разговаривают? Ну и что? Может быть, действительно киносъемка. На натуре, как это у них называется.
Он все еще недоумевал, когда Димка буквально скатился вниз, доложил задыхаясь:
— Две машины. Одна грузовая, фургон: она-то и села. Другая маленькая, «газик» по-моему. Вокруг — человек двадцать. Подкапывают землю и слеги под колеса кладут. Только… — он замялся.
— Что только? — Старков подался к нему.
— Только одеты они как-то странно. Маскарад не маскарад…
— Форма?
Димка кивнул.
— Черная. Как у эсэсовцев. Может быть, и в самом деле кино снимают.
— Может, и снимают… — протянул Старков, замолчал, о чем-то сосредоточенно думая, медленно закурил.
Молчали и ребята, ждали решения, знали, что оно будет: когда Старков так молчал, значит, жди неприятностей — проверено за четыре месяца.
— Вот что, парни, — сказал Старков. — Может быть, я старый осел, тогда все в порядке, а если нет, то дела плохи: влипли мы с вами в историйку. Сейчас быстро идем домой, забираем Рафа и будем решать…
— Что решать? — чуть не закричал Олег.
Старков поморщился:
— Я же ясно сказал: тихо! А решать будем, что делать в создавшейся ситуации.
— В какой ситуации?
— Дай бог, чтобы я ошибся, но, кажется, наш удачный опыт получил неожиданное продолжение. По-моему, эта машина и эти люди в маскарадных костюмах — гости из прошлого. Помнишь наш спор, Олежка?
Олег вздрогнул: чушь, бредятина, не может этого быть! Прошлое необратимо. Нельзя прокрутить киноленту времени назад и еще раз просмотреть кадры вчерашней хроники. Теория Старкова верна — бесспорно! Но человеческая психика — даже психика без пяти минут ученого! — не в силах поверить в ее практическое воплощение. Ну, существует же где-то предел реального? А за ним — пустота, ноль в степени бесконечность, бабкины сказки или просто фантастика.
Олег оборвал себя: рассуждает, как досужие сплетницы на лавочке у подъезда. Та же логика: этого не может быть, потому что не может быть никогда. Нет такой формулы! Все может быть, если это все — наука, а не мистика. За примерами далеко ходить не надо: временное поле Старкова было мистикой до сего дня. А сейчас оно действует вполне реально. Вон какой подарочек принесло — берите, радуйтесь… А чему радоваться? Гостям из прошлого? Но они не знают, что попали в будущее. Да и узнали бы — не поверили! А гости, судя по всему, агрессивные. Они существуют тридцать с лишним лет назад, вешают, стреляют, поджигают. Они еще не знают, что их ждет завтра: для них — завтра, для нас — вчера. Они еще уверены в своей непобедимости. Они еще чувствуют себя хозяевами на нашей земле. Они еще живут — эти сверхчеловеки из учебника новейшей истории…
— Интересно, из какого они года? — вдруг спросил Димка.
— Не все ли равно? — отозвался Олег, — Сорок первый тире сорок четвертый.
— Как раз не все равно. В сорок первом они наступали, а в сорок четвертом драпали. Есть разница?
В разговор вмешался молчавший до сих пор Старков;
— Разница есть, конечно, но для нас она непринципиальна. Год, вероятно, сорок второй — я тогда партизанил в этих лесах. А каратели, может быть, те же самые, что тогда поджигали и вешали. Главное, что это враги, мальчики. И мы им враги. И наплевать им, что вы еще не родились. Попадись на глаза — пристрелят без сожаления.
— Так что же нам — прятаться и дрожать от страха? — Олег спросил это с усмешкой, но и Старков и Димка знали его усмешечки: верный признак, что Олег медленно приходил в ярость.
И Старков сказал спокойно:
— Прятаться — да. А дрожать от страха, ясно, не будем. У нас три ружья против тридцати автоматов. Соотношение один к десяти. А что такое дробовик против «шмайссера»? Улавливаешь?
— Не улавливаю, — зло отрезал Олег. — И с тремя ружьями кое-что сделать можно. Да и от заряда дроби в глаза не поздоровится.
— Если попадешь, — добавил Старков. — А Димка не попадет, и Раф тоже. А у меня опыт есть, простите за нескромность. И поэтому вы будете подчиняться мне беспрекословно и точно. Вот тогда три ружья смогут принести пользу. Ясно?
Ясно? Конечно, ясно, что ж тут неясного. И нельзя было не подчиниться этому командирскому тону, этой доселе неизвестной им воле и силе человека, который умел весело шутить и смеяться, умел петь хорошие песни и знал повадки птиц и зверья, любил читать вслух Пастернака и Блока и создавал «сумасшедшие» теории. Но, оказывается, он умел еще быть жестким и сильным, умел приказывать и заставлял повиноваться.
— Как ты думаешь, — спросил Старков Димку, — долго ли они еще провозятся на дороге?
— Минут тридцать, не меньше. Может, и час. Здорово сели: больше, чем на полколеса.
— Вот что, — принял решение Старков. — Лезь на елку, следи за ними и жди нас.
— Есть следить и ждать, — отрапортовал Димка, и Старков улыбнулся.
— Вольно, солдат. Не скучай. Мы быстро.
Он хлопнул Олега по спине, подтолкнул вперед, пошел следом, ступая, на зависть Олегу, почти бесшумно.
— Патроны в ящике под столом, — сказал им вслед Димка. — Берите побольше.
И Олег невольно вспомнил когда-то читанное о патронах, о снайперах и партизанах в книгах о Великой Отечественной. Она окончилась тридцать лет назад и вновь началась для них, юнцов послевоенных лет, началась неожиданно и страшно в мокром осеннем лесу под Брянском, который знал и помнил войну: до сих пор еще колхозные ребятишки находят то стреляную гильзу, то ржавую каску. Что ж, возможно, сегодня к их «трофеям» прибавятся и другие — поновей.
