помочь снести Мип по лестнице, но она отказалась. Воспользовавшись моментом, я сказал ей, что ключ от кооператива в сарае Исаака Лёвена, висит на гвозде над голубым соляным кирпичом.
Прости за ложь, сказал я.
Саломея нахмурилась.
Я спросил у нее, умеет ли она ориентироваться по звездам, знает ли, где Южный Крест.
Она улыбнулась и покачала головой.
Сейчас все ужинают, сказал я ей. Пока обитатели колонии сидят по домам, я возьму ключ, схожу в кооператив и заберу сейф. Я не смогу его открыть, не знаю кода, но возьму и спрячу. Еще я сказал, что, уходя из Молочны, если они уйдут, пусть женщины возьмут сейф с собой и найдут кого-нибудь, кто поможет им открыть его в другом месте, где-нибудь.
А может быть, сказал я, Беньямин даст мне одну из своих динамитных шашек, которыми отпугивает аллигаторов в Сорговом ручье. Тогда вы сможете взорвать сейф.
А не проще узнать код? – прошептала Саломея.
Я принялся умолять ее не пытаться этого делать. И еще раз извинился, после чего попросил поскорее возвращаться к своим обязанностям, чтобы не вызывать подозрений.
Именно тогда Саломея произнесла мое имя.
Август, сказала она, деньги в любом случае наши. Нечего прощать.
Она снесла Мип по лестнице и быстро ушла.
* * *
Потом на тропинке возле моего сарая я встретил Оуну. Ярко светила луна.
Я вышел нарвать немного ягод на вечер, поскольку Оуна упомянула сезон черемухи, и капнул соком на перед рубашки. Я вернулся в сарай, переоделся, взял испачканную рубашку и отправился в прачечную бросить ее в корзину для завтрашней стирки. Выйдя из прачечной, я услышал женский голос, произнесший мое имя. Еще раз. Две женщины за один день произнесли мое имя, что вызвало во мне целую бурю чувств.
И во второй раз его произнесла Оуна. Она сидела на низкой крыше прачечной и смотрела на звезды.
Август! – позвала она.
Я поднял глаза.
Иди посиди со мной.
Я забрался на бочку с водой. И сидел рядом с ней, ночью. Только мы вдвоем. Колени у меня дрожали.
Оуна спросила, зачем мне понадобилась прачечная, я ответил. Потом мы молчали.
Наконец я спросил Оуну, может, она знает про Южный Крест. И указал на скопление ярких звезд.
Конечно, знаю, сказала она. И рассмеялась.
Я сказал, что женщины могут по нему ориентироваться.
Надо вот так сжать правый кулак, сказал я. Я взял ее руку и, сжав в кулак, поднял к звездам. Рука у нее была напряжена, кулак стиснут, как у борца за свободу.
Теперь надо навести костяшку указательного пальца на перекладину Креста, сказал я. Я держал Оуну за запястье и чувствовал величие Господа, всепоглощающую благодарность. Что-то перевернулось в животе. Мою молитву услышали.
А теперь, сказал я, кончик большого пальца, вот так, будет показывать на юг.
Оуна улыбнулась, кивнула и захлопала в ладоши.
Покажешь остальным? – спросил я.
Конечно! – еще раз сказала она. – У нас будет урок по ориентации.
Оуна, сказал я.
Она посмотрела на меня, все еще улыбаясь.
Ты знала эту маленькую хитрость?
Она засмеялась и кивнула. Конечно, знала.
Я тоже улыбнулся, глупо, и промямлил, вот, мол, найти бы такое, чего она еще не знает, я бы ей рассказал.
Такое есть, сказала она. Расскажи, почему тебя посадили.
Я украл лошадь, ответил я.
Оуна торжественно кивнула, как будто так и думала.
И я все ей рассказал. В Лондоне после исчезновения моего отца и смерти матери мне негде было жить. Я учился в университете, ходил на семинары по истории, и у меня случился нервный срыв. Я бросил учебу (просвещение) и присоединился к группе анархистов, художников, музыкантов, поселившихся на пустыре у верфи Горгульи в Уондсворте, недалеко от Темзы. (Именно там я понял, как люблю уток, хотя не понял, что такую смешную информацию о себе лучше хранить при себе, особенно в тюрьме.)
Разговор об околоводных птицах в тюрьме, даже самая мелкая деталь, может привести к жестокому избиению, сказал я Оуне, и она тоже решила: мне следовало помалкивать.
Но когда что-то очень любишь, трудно хранить это в секрете, правда? – сказала она.
Я пробормотал «да» и посмотрел на нее, потом на Южный Крест, потом себе на колени.
В Уондсворте было здорово, продолжил я. Мы жили просто, одной семьей. При помощи материала, взятого нами из руин старых зданий, снесенных городом, чтобы проложить автостраду, я построил несколько домиков. В нашей экодеревне мы проводили концерты, завели огороды, старались ладить друг с другом. Нас там жило несколько сотен, и однажды мы все отправились в Гайд-парк выразить протест против одного принятого закона. Закон позволял государству в рамках уголовного законодательства ужесточать наказание за «антиобщественное» поведение, вроде нашего. Он запрещал празднества, сборища и даже определенную музыку с «характерной последовательностью повторяющихся тактов». Рассказывая это Оуне, я изображал в воздухе кавычки, пытался придать голосу властности и говорил с британским акцентом.
Оуна рассмеялась. Что за музыка? – спросила она.
Техно, сказал я. Ты знаешь, что такое техно?
Нет.
Электронная танцевальная музыка.
Так ты правда украл лошадь? – спросила она.
Да, на акции протеста в Гайд-парке. На ней ехал полицейский. Он двинулся на протестующих. А другие участники протеста – как нам стало известно позже, туда подтянулось более пятидесяти тысяч человек – стащили его с лошади, и она осталась без всадника, при виде толпы в панике била копытами, вставала на дыбы. Я вскочил на нее и, объехав толпу, ускакал в тыл, за людей и других полицейских к пруду с фонтаном, где лошадь могла попить и остыть. Я говорил с ней и, мне хотелось думать, успокоил. Никто не обращал никакого внимания ни на меня, ни на лошадь. В конце концов я вернулся на ней в Уондсворт и оставил там как друга. Друга всем нам.
Я и назвал ее Фринтом. (На плаутдиче – «друг».)
Фринт даже выполнял для нас кое-какую работу, потому что помощь требовалась от каждого живого существа. Иногда он возил дрова, другие материалы. Фринт был отлично выдрессирован и в хорошей форме.
Оуна сидела на крыше прачечной и посмеивалась в темноте. Но тебя же поймали? – спросила она.
Да, ответил я. В конце концов меня арестовали за кражу Фринта. Это серьезное преступление – кража у полицейского.
И ты попал в тюрьму, сказала она. Где серьезное преступление – признание в любви к уткам.
Да, сказал я. В тюрьму Уондсворт.
Трудно сидеть в тюрьме? – спросила Оуна.
Да, сказал я. Меня никто не навещал. Других сквоттеров, моих друзей,
