на спящего юношу, а комната становилась будто заброшеннее, розы теряли цвет, пока вокруг не остались голые холодные стены, острые шипы и единственное окно, залитое серым дождем.
Глава 9. Шиповник
Шиповник прислонился к окну и уставился в темноту за стеклом. Луна серебряным луком висела над безмолвными строениями города, который казался принцу слишком маленьким, окутанным туманом и со всех сторон окруженным сосновым лесом.
Подрастая, он смотрел на пестрый сад замка, по ту сторону стен его растянулись мощеные улицы процветающей столицы Андара — города Леонеса; в воздухе звенели крики торговцев, громыхал стук колес, а на каждой крыше развевался синий королевский флаг. По ночам в окнах загорались свечи, их было так много, что город перемигивался внизу, будто море светлячков. Но все это старые воспоминания. Уже давно из башни открывался единственный вид — на лабиринт шипов.
Услышав шорох простыней, принц посмотрел на девушку в противоположном конце комнаты. Спящая спрятала одну руку под подушку, а другой обхватила себя, она дышала медленно и ровно, будто мечтала о чем-то далеком. Мягкий полог кровати слегка покачивался. Шиповник опустил подбородок на руку.
Он так часто воображал эту девушку, но почти все оказалось неправдой. С раннего детства принц знал то же, что и весь Андар: Пряха явится за ним, он попадет в плен ее злых чар и превратится в злобное создание, покорное ее воле.
Уколов палец о веретено, Шиповник подумал, что вот и все, пришел его конец. Но перед ним в последний раз появилась волшебница Грёза. Она погрузила его в беспробудный сон, сказала, чтобы не отчаивался, проклятие Пряхи можно разрушить, и пообещала, что придет девушка, которой суждено разбудить его поцелуем.
Оказавшись в каменной башне, он жил лишь обещанием, что к нему придет эта девушка. Сестра всегда говорила ему: только любовью можно сдержать проклятие, и в глубине души принц верил, что любовь к спасительнице способна раз и навсегда разрушить чары Пряхи. Он мечтал о той минуте, когда они встретятся, о любви столь сильной, что ей подвластно стереть сто лет одиночества.
Когда наконец в башне чародея он посмотрел в глаза Фи, то просто сразу выложил все начистоту: о любви, судьбе, разрушенных чарах, обо всех желаниях, что таились в его сердце столетие. А Филоре посмотрела на него, будто он выжил из ума. Вероятно, это было худшее признание в любви всех времен и народов.
Шиповник подавил желание уткнуться головой в руки. Он не знал: удалось ли ему добиться успеха своими громкими обещаниями завоевать Фи или он окончательно ее оттолкнул. Принц не представлял, что делать. В тот миг в башне, когда Фи решительно его отвергла, он отчаянно хотел, чтобы ему представился шанс — малейший шанс — изменить ее мнение.
Но теперь Шиповник еще больше, чем прежде, надеялся, что не испортил все. Не из-за судьбы, одиночества или призрачной мечты о девушке, а потому, что никогда не встречал такой, как Филоре Ненроа.
Фи была проницательной, и на нее оказалось нелегко произвести впечатление. Он-то думал, что сразит ее наповал своей внешностью, магией или тем, что он принц из легенды. Но вместо этого его самого будто сшибли с ног: в груди зажглось что-то пьяняще-теплое, когда она провела сквозь него рукой и начала спорить о любви с первого взгляда. К тому же Фи такая умная, она выпаливала факты, будто целиком заглотила энциклопедию; Шиповник пожалел, что за эти сто лет не провел больше времени в библиотеке замка. Фи покинула свой дом и отправилась путешествовать по миру, узнала столько всего, о чем принц даже не слышал, видела то, что он отчаянно жаждал увидеть. А еще она была замкнутой. Шиповник гадал, сделали ли ее такой люди, или Фи от природы так подозрительна ко всему, через что могла провести рукой, но ему не терпелось выяснить.
Из-за проклятия принц нечасто выходил в свет, но всегда считал, что когда пробьет час, то он будет обаятельным и очаровательным, это у него в крови. Но Фи вовсе не казалась очарованной. В основном хмурилась, будто перед ней жук и она никак не решит — раздавить его или нет. И несмотря на это — а может, и благодаря этому, — было немыслимо приятно добиться от нее первой улыбки.
И он попался. Ему захотелось большего. Принца переполняли чувства, которых он не испытывал уже сотню лет. При мысли, что им с Фи предстоит путешествие, его захлестывало безудержное ликование. Он воображал, как они станут обмениваться колкостями и Фи посмотрит на него пристальным, спокойным взглядом, потому что будет стараться сдержать улыбку. А еще, когда он думал о проклятии, в животе у него появлялась сосущая яма. Вдруг, спасая его, Фи окажется в опасности? Почему это раньше не приходило ему в голову? Почему за все время, пока он мечтал о спасительнице, ни разу не додумался пожелать, чтобы ей не пришлось спасать его?
В нем зародилось крошечное зерно сомнения. Шиповник крепко стиснул в кулаке одну из серебряных пуговиц в виде розы. Он попросил Фи дать бой темной магии — магии, которая сразила Великих ведьм и уничтожила королевство Андар на пике его могущества, магии, которая глодала принца сто лет, терзала его, пыталась к нему пробиться. Что, если у Фи не выйдет спасти его? Если ни у кого не выйдет? Вдруг она умрет и он снова останется один, только на сей раз уже навеки?
Поднимающийся туман погасил фонарь на той стороне улицы. Комната вдруг показалась Шиповнику темной и холодной, тени тянулись к нему, будто уродливые пальцы.
«Не думай об этом, — напомнил себе он. — Не думай о проклятии».
Сестра в детстве сказала ему, что магия — это как желание. Что она откликается на намерение. Шиповник так глубоко увяз в темной магии Пряхи, что в самые отчаянные минуты порой сомневался, сможет ли когда-нибудь вырваться. Иногда он готов был поклясться, что чувствует, как Пряха издалека тянется к нему, соблазняя сдаться проклятию, позволить ему себя поглотить.
Принц жил в страхе, не зная, что произойдет потом — какие гнусности он способен натворить, когда окажется в ее власти. Лишь одно всегда помогало ему прогнать тьму, и теперь он видел ее прямо перед собой, более осязаемую, чем когда-либо.
Шиповник повернулся к Фи, рассматривая ее черты. Во сне она перевернулась, бормоча, что у нее закончились чернила. Губы принца изогнулись в улыбке. Она — та
