— Очень хорошо, что ты меня сегодня вызвал…"
3 марта Дыбенко продиктовал сводку, которую Коллонтай тотчас направила в газеты: "После упорного боя красные войска подошли к городу Херсону и обстреливают город из тяжелых орудий. Немцы (имеются в виду местные немцы-колонисты. — Б.С.) и греки панически бежали. Французы отказались принимать участие в бою. Англичане во время боя не замечены. Немецкий бронепоезд, шедший из Николаева в Херсон, сбит нашей артиллерией и свален с рельс. Вокзал и депо Херсона горят. Наши конные разведчики ворвались в город, бой завязался на улицах".
Александра отвечала: "Твои оперативные сводки регулярно передаю в наши газеты. Наши очень радуются таким свежим и утешительным новостям. Пресненский район вынес тебе благодарность за муку, а теперь Замоскворецкий район просит: не дашь ли ты муки детям?
Дыбенко:
— Могу послать. Колоссальные запасы хлеба имеются. Но вывоз его зависит теперь всецело от Центра. Нужны маршрутные поезда. Поговори с Владимиром Ильичем. Я только могу послать как подарок от Красной армии.
Коллонтай:
— Завтра же поговорю с Владимиром Ильичем. Сделаю все возможное, чтобы добиться разрешения на маршрутные поезда. А ты со своей стороны, если нельзя иначе, пошли хлеб Пресненскому району именно как подарок Красной армии. У меня других новостей нет. Вызовешь меня завтра? Удобнее позднее. Или рано утром.
Дыбенко:
— Утром я буду у товарища Антонова и товарища Подвойского. Вечером могу вызвать — около двенадцати.
Коллонтай:
— Хорошо, буду около двенадцати. До свидания, милый Павел!"
В марте 1919 года в Москве прошел 1-й Учредительный конгресс Коммунистического интернационала (или 3-го Интернационала). Коллонтай на нем была делегатом от РКП(б). Вот какие впечатления от конгресса она занесла в дневник: "В первый вечер все шло по-семейному, — продолжала Коллонтай. — Было человек 20–25, из настоящих иностранцев приехали Платтен, немец Альбрехт и норвежец Станг. Остальные — самодельные иностранцы вроде Ротштейна (имеется в виду Федор Аронович Ротштейн, уроженец Ковно, который еще в 1890 году 19-летним эмигрировал в Англию, где активно участвовал в местном социал-демократическом движении. Параллельно в 1901 году он вступил в РСДРП, где примкнул к большевикам. В Коминтерне же он представлял компартию Англии. — Б.С.) <…> Ни по одному вопросу разногласий не было. Тон задавали наши".
7 марта Коллонтай записала свою речь на граммофонную пластинку: "Большевистская зараза свободно гуляет сейчас по Германии, нет от нее спасения, нет защиты! Ею заражены уже войска французов, от нее не уберегли английские генералы своих матросов и солдат! Плохо ваше дело, господа мировые хищники! Рабочий народ подымается, рабочий люд понял, что спасение его в коммунизме. <…> Дрожите, грабители! Ваш час пробил".
А 22 марта Александра Михайловна выступала на 8-м съезде РКП(б) с докладом "О работе среди женщин". Она призывала: "Не забудьте, что революция сейчас глубоко коснулась устоев семьи. Семья разрушается на наших глазах, и от этого страдают более всего дети и женщины… Нам необходимо сейчас идти на помощь уничтожающемуся на наших глазах непроизводительному домашнему хозяйству, заменяя его сетью потребительских коммунистических учреждений. Не бойтесь, будто мы сознательно разрушаем дом и семью, не думайте, что женщина так крепко держится за свои ложки, плошки и горшки. Наоборот, когда мы идем с агитацией на фабрики и заводы и говорим: "Стройте общественные столовые и общественные прачечные", женщины не дают нам прохода и требуют, чтобы мы немедленно осуществили намеченный план. Если мы разъясняем значение социалистического воспитания, говоря, что такое детские колонии, трудовые коммуны, матери спешат к нам с детьми, несут их нам в таком количестве, что мы не знаем, куда их поместить… Надо идти навстречу этому стремлению работниц и крестьянок к своему полному раскрепощению. Работница должна перестать быть хозяйкой на дому, выполняющей непроизводительный домашний труд, она должна внести свою лепту в общенародное хозяйство… должна перестать заниматься детьми".
По ее мнению, женщина "должна соблюдать все предписания гигиены в период беременности, помня, что в эти месяцы она перестает принадлежать себе, она на службе у коллектива — она "производит" из собственной плоти и крови новую единицу труда, нового члена трудовой республики…"
Александра очень хотела освободить женщину от всех тягот: "Стонет работница под семейным ярмом, изнемогает она иод тяжестью тройных обязанностей: профессиональной работницы, хозяйки и матери".
Коллонтай верила, что задача женщины — только родить ребенка, а все заботы о появившемся на свет младенце обязано взять на себя государство: "Снять с матерей крест материнства и оставить лишь улыбку радости, что рождает общение женщины с ее ребенком, — таков принцип Советской власти в разрешении проблемы материнства".
Затем Коллонтай вновь уехала на Украину с пропагандистской миссией в Донбасс, договорившись, что по возвращении начнет работать в Коминтерне. Там должны были очень пригодиться ее знание многих европейских языков и контакты с европейскими и американскими социал-демократами. Правда, главой Коминтерна стал Григорий Зиновьев, которого Александра терпеть не могла, и он платил ей той же монетой. Она записала в дневнике: "Зиновьев определенно не хотел, чтобы я работала в III Интернационале, хотя Владимир Ильич меня предлагал туда. С Зиновьевым у нас острые взаимоотношения еще с Октября. Он не прощает мне, что я тогда его разоблачала за трусость и организовывала "поход" к нему работников с запросом. Да и Лилина (жена Зиновьева. — Б.С.) меня за это не терпит".
А вот еще одна запись из дневника, посвященная Зиновьеву: "Была у Зиновьева. Характерна фраза Зиновьева: "Они все жалуются на голод! Преувеличивают! Все прекрасно одеты. Просто они (кто они? рабочие?) привыкли, что, когда они вопят, мы сейчас забеспокоимся и сделаем для них все. Набалованность!" Ну и язык! И кто такие эти "мы и они"? Впрочем, у меня от Петрограда именно такое жуткое впечатление… Не жаль мне прошлого
Петрограда — барства и нищеты. Я тот ненавидела. Но не люблю и этого города новых властителей, где убиты инициатива масс, ее самодеятельность, где есть "мы" и "они" и где царят взаимная ложь, недоверие, фиглярство верхов и подобострастие, страх низов… Это о Зиновьеве".
С собой в поездку Колонтай взяла сына, чтобы "увидел реальную жизнь и приобщился к борьбе за дело революции". Ехали вместе с украинскими наркомами в спецвагоне первого класса. В Курске и на подъезде к Харькову поезд обстреляли, но никто не пострадал. К тому времени в квартире Павла осталась только одна девица, маскировавшаяся под горничную. Ее Александра тотчас выгнала.
Штаб Заднепровской стрелковой дивизии, которой командовал Дыбенко, перешел в Александровск. Коллонтай поехала с ним. Вот что она записала в дневнике на новом месте: "Пишу в садочке за домом. Тихо, цветут вишни. Думаю о Москве. Как это все далеко: заседание в Кремле, митинги, съезды. <…> На местах не исполняют указаний Ленина. Что сказал Ленин о середняке? С годок будем с ним поосторожнее, а там, если надо будет, скрутим по-своему. Как всегда, ясно и мудро. А тут действуют грубо, оголтело. Результат плохой. <…> К Павлу здесь почему-то недружелюбное отношение, а Ленин передавал ему привет. Странно все это, очень странно".
В захолустном Александровске ей было скучно, одиноко и тоскливо. Она писала Зое: "Недавно на вечеринке один товарищ сел за рояль, играл Шопена. А будут ли будущие поколения любить Шопена? Люди воли, борьбы, действия, смогут ли они наслаждаться размагничивающей лирикой Шопена, этим томлением души интеллигентов конца XIX и начала XX века? Полюбят ли 17-ю прелюдию или 4-й вальс те, кто победит капитализм и культуру эксцентричного буржуазного мира? Едва ли… Мне не жалко Шопена, пусть его забудут, лишь бы дать трудовому человечеству возможность жить, как подобает Человеку с большой буквы. А культурные ценности мы сами создадим — не сентиментальные и плаксивые, а новые, бодрые".
К Коллонтай обратился проживавший в Полтаве писатель Владимир Короленко, когда-то с ней переписывавшийся. Поводом стал исключительно высокий процент евреев в ЧК, что порождало массовую юдофобию, ложившуюся на давние антисемитские настроения. Узнав о том, что в отместку за чекистские зверства толпа линчевала пи в чем не повинную еврейскую семью Столяревского, Короленко обратил внимание Коллонтай на необходимость обуздать чекистский произвол и понизить среди них долю представителей некоренных национальностей. Коллонтай Короленко не ответила. Террор она считала необходимым и неизбежным и сознавала, что других чекистов у советской власти нет. А юдофобство считала еще одним "буржуазным пережитком" и проявлением черносотенства.
