Весной 1919 года дивизия Павла Дыбенко вошла в Крым. Его наградили орденом Красного Знамени за то, что "в период боев с 25 марта по 10 апреля 1919 года под городами Мариуполь и Севастополь он, умело маневрируя частями вверенной ему дивизии, лично руководил боем, проявил истинную храбрость, мужество и преданность делу революции; своим примером воодушевлял товарищей-красноармейцев, способствовал занятию вышеуказанных пунктов и полному уничтожению противника на северо-восточном побережье Черного и Азовского морей".
Между тем 31 марта 1919 года погиб брат Павла Дыбенко Федор, бывший прапорщик царской армии, начальник 42-й советской стрелковой дивизии. Когда конница генерала Шкуро смяла 374-й полк его дивизии, Федор Дыбенко пытался остановить его, но был убит бегущими красноармейцами.
Когда Дыбенко перевели в Крым, Коллонтай возглавила Наркомат агитации и пропаганды Крымской советской республики, а также политический отдел Крымской армии, которой командовал Дыбенко. Павел стал наркомом по военным и морским делам Крымской республики, а его дивизия — Крымской Красной армией. "Я помогу Павлу, — записала Александра в дневнике. — Он недисциплинирован, самолюбив и вспыльчив". Впрочем, тогда советская власть в Крыму продержалась недолго. Крымская советская социалистическая республика, председателем Совнаркома которой был брат Ленина Дмитрий Ульянов, просуществовала с 28 апреля по 26 июня 1919 года. Коллонтай вместе с Дыбенко пришлось спешно бежать под натиском войск генерала Деникина. Коллонтай стала автором следующего приказа Совета обороны Крымской республики: "Совет обороны доводит до сведения, что все служащие, безотносительно к их партийной принадлежности, которые своим отсутствием на месте службы нарушают нормальный ход жизни, будут считаться дезертирами и как таковые будут преданы военно-полевому суду, а также все граждане, распространяющие провокационные слухи, будут наказаны по всей строгости военно-революционных законов, вплоть до расстрела". Не то чтобы Александра отличалась особенной жестокостью среди других большевистских лидеров. Террор был для нее, как и для других большевиков, необходимым и действенным средством борьбы.
Вскоре из Симферополя Коллонтай пришлось отправиться на Южный берег подыскать подходящий санаторий для сестры Ленина Марии. А Дыбенко отправился на фронт и попросил собрать ему вещички. Проверяя, на месте ли носовой платок, Александра нащупала в кармане френча два письма. Съедаемая ревностью, она прочла их. Это оказались банальные любовные письма, адресованные Дыбенко. Одно письмо кончалось: "…твоя, неизменно твоя Нина". Другое — тоже любовного содержания — написано до боли знакомым почерком, только подпись была неразборчива. Было еще и третье, недописанное, письмо, оно лежало в том же кармане — начало ответа Павла: "Дорогая Нина, любимая моя голубка…" Александра ничем не выдала себя — лишь переложила письма из внутреннего кармана френча в наружный: чтобы заметил. И ушла.
"Умом понимаю, — написала она в своем дневнике, — а сердце уязвлено. Самое больное — зачем он назвал ее голубкой? Ведь это же мое имя! Он не смеет его никому давать, пока мы любим друг друга. Но… Выпрямись, Коллонтай! Не смей бросать себя ему под ноги! Ты не жена, ты человек!"
Дома ее ждала записка: "Шура, я иду в бой, может, не вернусь. Моя жизнь, как и всех нас, нужна республике. Помни, что ты для меня единственная. Только тебя люблю. Ты мой ангел, но ведь мы с тобой месяцами врозь. Вечно твой Павел".
А Зое Шадурской жаловалась: "Главное сознание: неужели Павел разлюбил меня как женщину? Самое больное было, что его письмо к этой девушке, или женщине, начиналось: "Дорогая Нина, любимая моя голубка…" Зачем он назвал ее голубкой, ведь это же мое имя? Он не смеет его никому давать, пока мы друг друга любим. Но, может быть, это уже конец? Ты скажешь, Зоюшка: "Тем лучше, твоя жизнь с Павлом — сплошная мука. Ты к нему приспособляешься, ты себя забываешь, ты теряешь свой облик ради него. Выпрямись, Коллонтай, не смей бросать Коллонтай ему под ноги. Ты не жена, ты человек".
И 14 июня Александра продолжила изливать душу подруге: "А я-то думала, что во мне атрофировано чувство ревности! Очевидно, это потому, что раньше я всегда умела уйти прежде, чем меня разлюбят. Страдали другие, а уходила я. Иногда жалела того, которого раньше любила, и все же уходила. А теперь, видимо, Павел уходит от меня. Ночью написала ему длинное-предлинное письмо и, конечно, утром разорвала. Все во мне бурлит…
Это все еще во мне сидит проклятое наследие женщины прошлого. Пора призвать Коллонтай к порядку. Ведь и в Крым попала только для Павла, Не хочу быть женой! Пусть это будет мне уроком, и хорошим, заслуженным. Так тебе и надо, Коллонтай.
Не сворачивай своего знамени человека-работника, не становись чьей-то женой".
А на фронте положение становилось все хуже и хуже. Александра записала: "Звонок от Раковского из Харькова. Идут бои. Стараемся продержаться. Павел, как всегда, в первых рядах. Где же братская рука пролетариев Франции, Англии? Могли бы ударить в тыл Антанте. Неужели пролетарии еще верят в эту комедию Мирного конгресса, который сейчас проходит в Париже? Но все же больше меня мучает ревность. Я думала, что это чувство во мне атрофировано. Видимо, потому, что раньше всегда уходила я, а страдали другие. А теперь Павел уходит от меня. Ночью написала ему длинное письмо, утром разорвала. Как в такие дни можно думать о ревности? Видимо, во мне все еще сидит проклятое наследие женщины прошлого. Пора призвать Коллонтай к порядку. Ведь и в Крым я попала только для Павла. Не хочу быть женой! Так тебе и надо, Коллонтай!"
На Южном берегу Коллонтай порадовали красоты природы и огорчила ненависть местного населения. Она отразила все это в следующей записи 17 июня: "Начало пути: Гурзуф. Все дышит Пушкиным и напоминает о нем. Мирная, чудесная ночь. Кипарисы, пирамидальные тополя — как это прекрасно! Но почему нас так здесь ненавидят? Особенно татары. <…> Дальше — Ялта. Всюду Чехов. Как будто и не уезжал из Ялты. И не умер. Ливадия, Массандра, царские дворцы. Хорошие доктора, полный порядок. Но как приедет сюда Мария Ильинична, когда все тут ждут деникинцев? Здесь лучше, чем на французской Ривьере или в Калифорнии. Розы. Магнолии. Черешня. Павел на фронте и, может быть, в смертной опасности, а я все еще упрекаю его за какие-то глупые поцелуи. Все это мой грех. Все эти месяцы на Украине я — точно не я, точно не Коллонтай. Зачем я вьюсь вокруг Павла, точно ползучее растение? Руку, товарищ Дыбенко, я твой соратник по общему революционному делу. Но Коллонтай я тебе больше под ноги бросать не буду. Подумала так — и вдруг стало легко и свободно на душе. В такое великое время нельзя возиться с психологическими драмами. Да и что вообще произошло? Словно я не учу всегда своих сотрудниц: героини Октября должны с достоинством нести знамя своей партии?"
Коллонтай уже раскаивалась в своей ревности.
Через два дня войска Деникина взяли Симферополь, и Коллонтай пришлось бежать вместе со всем крымским правительством.
В дневнике Александра записала 30 июня: "Крым пришлось очистить, крестьяне не за нас. А кто за нас?.. Я уже в Кременчуге. Здесь штаб Ворошилова. Армейские начальники грызутся между собой. <…> Солдаты бегут из частей куда попало. Авторитет командиров падает… В Никополе нагнал нас Дыбенко со своим штабом.
С Павлом ведь не виделись после того жуткого часа, когда он с письмом от той, другой женщины уехал на фронт. Я была счастлива, что он цел и жив, никаких упреков ему не делала, только объяснила, что, если разлюбил, пусть скажет. Мы же соратники прежде всего, значит, должна быть честность и правдивость. Сказала, что и я рвусь на свободу от нашего брака.
Павел заплакал. Стали говорить о больших делах, а не о любви. Какая любовь — у него опять конфликт с Ворошиловым". Ворошилов командовал 14-й армией, куда вошла дивизия Дыбенко.
5 июля Александра записала в дневнике: "Еще новая задача: партия назначила меня наркомом пропаганды Украины, и вот я в Киеве… До Киева тащились больше недели… Не забыть, как на одной из небольших станций нам удалось захватить в плен несколько десятков белых. Начальник штаба дивизии Сергеев сказал мне:
— Я велел поезду двигаться немедленно, вы не вынесете картину, когда из живых людей делают котлеты.
Он был прав. Когда я слышала пулеметный огонь, направленный не против боевой линии, а на пленных, мне стало нехорошо.
Странно, когда убивают пленных людей… Была благодарна Сергееву, что наш поезд скоро отошел".
Александра, конечно, переживала, что убивают безоружных людей. Но не слишком горевала о жертвах. Ведь это все-таки враги.
В Киеве ее назначили на ту же должность, что и в Крыму — наркомом агитации и пропаганды Украины.
Сначала отношения с Павлом были почти идиллическими. Александра писала: "Вечером мы отправились погулять в Купеческий сад над Днепром. Белый от цветущих яблонь и черемухи, розовато-лиловый от сирени, весь наполненный одуряющим ароматом весны, сад этот был так хорош, что не хотелось уходить отсюда. Солнце уже пряталось, и его красноватые лучи, как огни прожектора, скользили по ровной глади Днепра. В ресторане над обрывом музыка играла старинный вальс…" Это был тот романтический Киев, который Михаил Булгаков запечатлел в романе "Белая гвардия" и в фельетоне "Киев-город" и который навсегда погиб с революцией. И Коллонтай чувствовала, что идиллия долго не продлится.
