еще сыне?!
– Что ты слышал о сыне, что старик ведающий водами приготовил для нас?
– Ты про абгала? По прибытии я видел его, он подходил ко мне. Хлопотал о судьбе дерзкого недомужа, посмевшего своим длинным языком, поносить единодержца и его верных подданных. Я отказал ему, конечно. Так он обманом нашел способ выхлопотать спасение для него. Неужели…?
Да, я помню, когда мы покончили с племенем черного колдуна, до моего слуха доходило, что этот ведун вод приютил какого-то их змееныша. Говорили, что только благодаря твоему заступничеству ему было позволено остаться при нем, и никто не смел тогда тронуть дикаренка. Разве он не сгинул вместе со многими, тогда при переходе? Он ведь был очень слаб и даже при смерти я слышал. Я бы попытал самого старика, но он недоступен мне теперь.
– Маалчиик?!! – Торжествующе, вскрикнув, вскочил с тростникового сиденья хозяин, и в его беснующихся глазах, впервые вспыхнул огонь жизни. Гость, итак чувствовавший себя в полутьме заброшенного холодного дома неуютно, невольно поежился от суеверного страха. – Маальчиик?!! Да-да, мальчик. Скажи, что он жив теперь, и я приползу к нему на коленях, чтобы умоляя, просить у него прощения за все то зло, что мы причинили ему – лишив семьи и родного очага. Быть может его прощение и им даст знак, чтобы смилостивиться…
Но остыв, от вспыхнувшей было надежды, медленно опустился обратно.
– Нееет. – Затрясся он губами. – Не исправить то, что свершено.
– Так что – мальчик? – Спросил Мес-э, борясь с неприятным чувством, обнадеженный тем, что удалось пробудить потерянного в скорби.
– Мальчик? А зачем тебе этот мальчик? Аааа, верно до тебя дошли слухи, что в нем теплится неупокоившаяся душа Далла-Дина, замученного и оклеветанного тобой. – Прищурившись, гадал Шешу, будто не он только что говорил об этом. – Не думаешь ли ты, что избавившись от него, все совершенное нами уже нам не отольется? Ты думаешь, я не замышлял погубить этого мальчика, отправить его вслед за его нечестивыми сородичами, несмотря на то, что обязан был абгалу жизнью? Ты решил, что жескосердный Шешу стал мягкосердечным? Неет, нельзя оставить даже одного плевела, что собрался искорнять, пусть это будет только всход. И я бы сделал это, не случись худого. Сами высшие у него на подхвате. Ты так и не понял? – Снова вскочил он торжествующе, и накидка, сползя с головы, скользнула по плечам, обнажив морщинистое и истощенное тело. – Не понял, что это не мальчик был вовсе, не дитя, не человек, вовсе не смертный? Нельзя уничтожить, то, что давно мертво или бессмертно. И не тебе смертному, пытаться сделать это. Это месть проклятия черного колдуна; страж возмездия; это сама смерть поджидающая нас на каждом шагу. Придет время, и скоро и ты и я – уже трижды проклятый, но все еще со страхом ожидающий его безжалостного рока, и даже сам всемогущий государь – вцепившийся как клещ в землю благородных: подвергнемся его лишенному милости судилищу, и получим должное наказание. Но что мы – заслужившие это. Я боюсь, что и город объединявший языки, будет уничтожен и срыт, за то клятвопреступление, которое мы совершили. И народ наш, от имени которого мы клялись, поневоле примет общую кару и, развеявшись по миру, сгинет в веках, и не останется ни семени его, ни памяти о нем. Это не человек. Это сам Суд Мироздания! Посланник Сатараны! Божья кара!
Его, давно нечесаные, свалявшиеся волосы, длинной паклей качались над перекошенной личиной. Не желая больше слушать бред помешавшегося человека, Мэс-э поспешил к выходу, но тот успел подскочить и схватить его за плечи, и заглядывая своими мутными, выступающими из глазниц яблоками ему в глаза, зашептал, не вытирая выступающей слюны изо рта:
– Что, не веришь? Тогда вспомни судьбу воинов, сгинувших под палящими лучами Уту, чьим именем мы клялись. Вспомни о Далла-Дине, поплатившимся за святотатство жизнью и добрым именем. Посмотри на меня.
С трудом освободившись от его жарких объятий, гость бежал, уже не стараясь сохранять достойный вид. А вслед ему неслось:
– Помни! Они придут за тобой! Те, кого ты в своем честолюбии и жажде наживы, уничтожал и мучил, нарушая все законы Ме, лишая их разлагающиеся тела должного уважения! Придут за оплатой! Они придут за всеми нами! И скоро всему наступит конец! Никому не спастись, и ничего уже больше не будет…!
Только выскочив за ворота, Мес-э едва пришедшему в себя от ужаса, удалось выругаться в сторону дома с сумасшедшим, продолжавшим кричать свои пророчества.
7. Воздаяние.
В тиши пустого дома, слышно только собственное дыхание, скрип подминаемого сиденья и биение одинокого сердца. Слышно как за стеной: кипит, бурлит и клокочет чья-то безмятежная, страстная, бурная, счастливая или не очень, меняющаяся или однообразная, но такая живая – чужая жизнь. Как хотелось ему выйти и присоединиться к ним, чтобы самому почувствовать снова, это дыхание жизни. С тех пор как он остался один среди людей, он прослыл человеком нелюдимым, отшельником и затворником. Да, иногда он не мог думать о чем-то другом и не хотел никого видеть, но это ведь не значит, что он всегда такой. Он был бы рад, если бы кто-нибудь завел с ним разговор, ни о чем, просто так, но так, как разговаривают приятели между собой, делясь новостями и впечатлениями о чем-нибудь житейском, простом, но таком живом. Но он также прекрасно понимал, что этого не будет, и оттого, чувствовал себя еще более одиноким. Поначалу он пытался завязывать с людьми отношения, но не находя понимания, воспалялся, стараясь достучаться, и этим лишь отпугивал их. И чем чаще это случалось, тем меньше людям, шарахающимся от него, хотелось сталкиваться с ним. Вся беда его заключалась в том, что он тянулся к людям, но не мог или не умел с ними общаться, а они не понимали или не желали его понимать. Постепенно дом его, и без того ставший одиноким, окончательно пришел в запустение. Да так быстро, что снаружи выглядел просевшим, черным и заброшенным много поколений назад, и не всякий смельчак отваживался подходить к нему. А он врос в него, и никуда не выходит уже, лишь иногда позволяя пугливым рабам приносить еду и питье, и совсем уж редко прибирать за собой. Вот тогда и пришел к нему он, злорадствуя его горю. И мысль о том, чтобы забыться в новой жизни, забылась сама, поглощенная болью и навязчивыми видениями, усилившимися с вынужденным затворничеством.
Если бы кто-нибудь из тех, кого он считал друзьями, пришел к нему и
