на кормление землю, наследованную от предков. «Что ж, я и сам хотел уже оставить службу, а чиновничьи накидки не по мне. Буду жить трудом земледельца в своем доме с семьей, и никогда уже не покину их». Так думал он с облегченной душой, идя быстрым шагом до родных мест, несмотря на истощение в ногах.
Подходя к дому, он не увидел никого возле него, и даже не слышал никаких звуков. Это его немного насторожило, но зная о болезни дочери, он лишь с сожалением для себя заметил, что должно быть оберег переданный им, не возымел еще своей силы. А как хотелось бы, чтобы она как прежде, выбежала его встретить. Но чем ближе он подходил, тем зловещей казалась эта неживая тишина. Медленно открывая дверь, он теперь боялся чего-то; будто от того, что он затянет время, этого не случится. Но это случилось все равно. В доме он застал только старую рабыню: не услышав шума открываемой двери, она продолжала с усердием прибираться, и только когда он ее окликнул, чтобы расспросить о семье, она подняла голову и, увидев его, скривясь в лице, заревела. Так он узнал, что остался совсем один в этом мире. Сидя над их могилами в доме, ошеломленный, он слышал уже сквозь туман, грустный рассказ рабыни о том, как уходили в мрачную страну Кур его родные. Растирая по запыленному лицу слезы и размазывая их грязью по щекам, старая служанка говорила, время от времени прерывая свое повествование едва сдерживаемым рыданьем:
– Когда до нас дошло твое послание, вместе с вестью о вашей великой победе, господин, маленькая госпожа ожила, словно цветок под первыми лучами. Она стала весела и говорлива, и все только и болтала о вашей скорой встрече, а подарок, который ты ей отправил, хранила как самое дорогое – у своей груди. Она стала больше сидеть и даже пробовала вставать. А госпожа, видя, как она поправляется, тоже повеселела, и говорила мне, что наверно единый бог и вправду так силен, как говорят, раз этот оберег – освященный им, так дивно помогает ее дочери. Так продолжалось несколько дней, пока маленькая госпожа не проснулась однажды посреди ночи исходясь рвотой и не заплакала. Когда же мы подбежали, чтобы помочь, хозяйка стала спрашивать ее: «Что болит?». Она отвечала, у нее все мол, болит.
Мы все делали, чтобы облегчить ее страдание, но ей с каждым днем становилось только хуже, она плакала и все жаловалась, что ее изнутри грызут злые маленькие удугу, и даже лекарь за которым госпожа посылала, не знал, как помочь. Бедная девочка, так страдала и плакала, что мы с госпожой от бессилия сами только рыдали, а она все спрашивала: «Где тятенька? Когда тятя приедет?». Как будто надеялась, что с твоим приездом господин, придет выздоровление. Она так и говорила: «Тятенька прогонит злую черную птицу, он разрубит ее своим большим мечом», а сама угасала как уголек. Так она и умерла, в ожидании тебя с большим мечом. А потом, уже после ее смерти, когда лекарь стал осматривать ее, чтобы понять, отчего она так быстро угасла, он показал нам на бурое пятнышко на ее груди. Все хорошенько, сверив, мы заметили, что оно точно совпадает с тем местом, где она держала твой подарок. Вот тогда то, госпожа, взвыв, начала всех проклинать, а в особенности, да не прогневается на меня всевышний и твоя милость, единого бога и тебя господин. И она сказала, такие нехорошие слова, что страшно даже пересказывать их, что мол, она проклинает: «…вашего изуверского бога, который любит давать надежду, а потом отнимать, получая удовольствие, от людских страданий». И так, плача и проклиная, она вышла. Мы же с мужем боясь ее гнева, а еще больше страшась гнева божьего, не пошли вслед за ней, а остались раплачиваться с лекарем. Ее еще долго было слышно, мы же, сидя ниже травы, боялись выходить, чтобы не навлечь гнев на свою голову. Когда крик прекратился, мы с облегчением вздохнули, думая, что она успокоилась, и вскоре вышли, чтобы получить от нее нужные поручения по подготовке похорон, но никак не могли найти ее. Когда же муж заглянул в хлев, он тут же кликнул меня. Я как глянула, меня ужас охватил, там, на власяной веревке висела госпожа. Звуки ударов ее ног о ясли, до сих пор стоят у меня в ушах. Она несчастная, не смогла смириться с мыслью, что поневоле стала причастна к смерти своего дитятко, позволив посланнику передать – «дар несущий смерть». Так она говорила.
Эти – последние слова, пробудили в Шешу какие-то важные обрывки памяти, на которые ранее он не обращал внимания. Он ухватился руками за голову, и начал раскачиваться пугая рабыню. Воспоминания вихрем проносились в голове и, соединяясь в единый образ, наводили на страшные мысли.
– Оберег, молот… Оберег, молот… – Бормотал он, раскачиваясь все сильнее. Пока не сорвался в крик, подскочив на месте. – Колдун! Это воздаяние? Что было бы, не нарушь я тогда слово?
Обеспокоенная служанка, старалась утешить его, думая, что он с горя клевещет на себя. Но он, продолжал:
– Он ведь обещал мне, что девочка моя не будет больше болеть и жена перестанет грустить. И вот моя эрес не болеет больше и жена больше не грустит, и никогда уж больше…, потому, что их нет больше… А если б я сдержал клятву? Свершились ли бы, его пророчество?
Он говорил, а служанка все причитала и плакала, и просила его, не казнить себя напрасным самобичеванием.
– Я б не поднимал молота и не связывал его черную силу оберегом – говорил он. – Не посылал бы эрес оберег для защиты из опасения за нее, и черная сила варварского бога не коснулась бы ее маленького нежного тельца. Выходит, пророчество не сбылось бы? К чему, тогда его слова? Если он знал, что может статься с ним и с его народом, почему допустил этому свершиться? Постигнуть это, моему разуму не под силу…
Он осекся, приходя к какой-то догадке, и холодея от ужаса, прошептал:
– А может… это свершилось бы, как он и обещал. И моя маленькая доченька, моя мышка, была бы жива и выздоровела, и бедная супруга моя, перестала бы тогда грустить и ненавидеть меня. «Слова богов истинны, но неоднозначны» – так он сказал.
И он скрежеща зубами, зарычал так громко и страшно, что служанка, все еще находившаяся рядом, с перепуга поспешила к выходу.
С тех пор прошло много времени, а он
