Это был первый звук, который я услыхал. Ночной сторож с площадки перед гостиницей звал Лину-администратора. Потом я услышал собачий лай. Тысяча ли, десять ли тысяч собак завыли одновременно. Со всех сторон — жуткий собачий вой. А потом сразу — гул человеческих голосов. Миллион людей одновременно вскочили с постелей и оказались на улице.
У дома командированные мужчины и женщины в плащах и пиджаках, накинутых поверх ночных рубашек, в обувке на босую ногу ежились от ночного холода, перетаптывались, не решаясь заходить в дом…
Утром выяснилось: толчок был в шесть баллов — второй по силе после 26 апреля. Жертв в эту ночь не было. Но город пострадал. К оставшимся без крова прибавилось еще двенадцать тысяч людей. На пункт «Скорой помощи» было доставлено более сотни раненых.
* * *
8 и 9 мая я пешком обошел город. Общее впечатление: город пострадал очень сильно, пострадал в основном глиняный одноэтажный Ташкент; Ташкент новый, многоэтажный, не пострадал совсем.
Когда стоишь в центре около Оперного театра, кажется: ничего не случилось. Играет фонтан на солнце, идут автобусы и трамваи.
На маленьких пони вокруг театра катаются ребятишки. И людей на улицах столько, сколько и положено быть в праздничный день. Сверкает стеклами бетонное здание универмага. Возле шестиэтажной гостиницы «Ташкент» в длинно-полых одеждах стоят и беседуют африканцы, прилетевшие на симпозиум по ликвидации неграмотности. Но вот ты узнаешь: эта гостиница — единственная уцелевшая из всех городских гостиниц. Верхние два этажа у нее тоже кое-где треснули, людей с этажей пришлось выселить.
Но в целом огромный дом устоял. Устояли все постройки последних шести — восьми лет. Стоят заводские трубы. Стоят неповрежденными кварталы современных жилых домов. Телевизионная вышка высотою в сто девяносто пять метров стоит невредимая, и — парадокс: разрушен одноэтажный дом радиостудии. Дикторы из автобуса ведут передачи.
Пострадал в основном одноэтажный глиняный город. И поскольку Ташкент на три четверти состоял именно из таких домов — потери сразу даже не поддаются подсчету. В центре из аварийных домов переселились все учреждения.
Городская милиция разместилась в палатках. На палатках таблички: «Начальник милиции», «Хозчасть», «Следователь». Стучат в палатках машинки, звенят телефоны. Пункт «Скорой помощи» тоже в палатках. Прямо под деревом девушка-врач делает перевязку пострадавшему от обвала.
— Ну, потерпи, миленький, потерпи…
Мужчина, стиснув зубы, отвернулся от окровавленного плеча. Наблюдающий вместе со мной эту картину пожилой узбек вздыхает:
— Как на фронте…
Жилые кварталы пострадали больше всего. Тут, если и захотел бы, целого дома не отыскать. Движение автомобилей по узким улицам запрещено. Даже от шагов треснувшие стены, глиняные заборы и потолки вздрагивают. Домики лепились друг к другу, как гнезда ласточек.
Будь толчок выше на половину балла, эти дома в десять секунд стали бы грудой мусора и жертв было бы — не сосчитать. К счастью, дома остались стоять, но почти на каждом надо вешать табличку: «Не подходить, дом аварийный». Груды необожженного кирпича, упавшие трубы и печи, упавшие стены. Местами табличка «Не подходить…» ограждает целый квартал. Повторные толчки добавляют новые разрушения.
Район Кашгарки, где я с трудом нахожу дорогу по заваленным улочкам, годен только на то, чтобы бульдозером сгрести все в кучу и вывезти.
Палатки…
Статистика такова: пострадало более двадцати восьми тысяч домов. Из них более двухсот — детские учреждения, около двухсот — больницы, медпункты и поликлиники. Сто восемьдесят учебных заведений лишились зданий.
Но потрясают не эти дорогие потери. Болью сжимается сердце возле маленьких домиков. Вот мать с оглядкой, боясь прикоснуться к стенам, выносит из развалин ящик с посудой. Сынишке, который шагнул вслед за ней, женщина кричит, обернувшись:
— Не подходи, не подходи!..
— Ну скажите хоть что-нибудь… — этот вопрос обращен ко мне — незнакомому человеку.
Что сказать потерявшему кров? Будь он один, легче было бы успокоить. Сейчас человеческая беда — одна на всех. И утешение — одно на всех: «Все живы?.. Дом не надо жалеть. Два-три года — будет новый Ташкент. Со всех сторон идет помощь…»
— Ну, а толчки, неужели не прекратятся эти толчки? Я не могу спать, и мальчишка не спит… — Женщина за руку уводит мальчишку в палатку и уже там гремит побитой посудой…
Палатки, палатки. В парках целые городки.
На улицах — новые улицы из палаток. Больше десяти тысяч палаточных «домов». Тут же и магазин в палатке. Тут же столовая — под открытым небом кипит шурпа, дымится плов в большом черном котле. Мальчишка на детском велосипеде. Студентка с санитарной сумкой сидит на табуретке, урывками читает тетрадку с лекциями. Дымит самовар у одной из палаток.
По обломку доски стучит домино. Школьница с кипою телеграмм ищет новый ей «дом № 17».
Студенты помогают грузить на машины житейский скарб.
Размеры беды и забот огромны. Ошеломляет спокойствие, с каким люди обернули лицо к беде. Я помню пожары в деревне.
Одна соломенная крыша горит — плач, суета, паника. Тут же более ста тысяч людей одновременно остались без крыши, и нет даже следов неразберихи и паники, хотя каждый день город слышит десяток, а то и более новых толчков. Город не утратил даже привычного ритма. Работают все до единого предприятия.
В театрах идут спектакли. Состоялись все календарные футбольные встречи. На редкость многолюдной была первомайская демонстрация. У одной из палаток за улицей Лахути я познакомился с молодоженами. Мухаммед Нариманов и Люба Колесниченко только что расписались.
— Может быть, стоило подождать?
Я сразу же пожалел о вопросе, потому что ответ был простым и мудрым:
— Подождать? Почему подождать? Мы же раньше наметили. Если поладим сейчас — в другое время сумеем поладить.
Во Дворце бракосочетаний я получил справку: состоялись все свадьбы, назначенные на эти последние десять дней. Беда не разъединила. Беда соединила людей.
* * *
Время прихода бедствия застыло на всех городских часах. Все часы в Ташкенте показывают сейчас одно время: 5 часов 23 минуты.
Именно в эту минуту случился первый толчок, и все часы стали одновременно. Ташкентцам стоит сохранить в музее хотя бы один экземпляр этих часов на память о мужестве, с каким город встретил беду. «Как это было?» — этот вопрос я задал многим людям. Вот ответы, записанные в блокнот.
Шараф Рашидов (первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана): Я уже был на ногах, когда случился толчок. Я увидел за краем города зарево.
Пока не установлено точно — это было замыкание высоковольтной сети или свечение связано с явлениями в земле. Я позвонил в дом ЦК. Ответил электрик: «Здание цело. Но на шестом этаже бросало из стороны в сторону, бегу вниз…»Я сразу поехал в город. Разрушений было не сосчитать.
По городу неслись санитарные машины, кто-то бежал на медпункт, обмотав голову полотенцем, какой-то мужчина бежал с мальчиком на руках. К счастью, как потом оказалось, жертв было немного. Погибло восемь человек. Раненых — более тысячи. Транспортные пути, водоснабжение, электролинии сколько-нибудь заметно не пострадали. Повреждена кое-где телефонная сеть.
С гордостью за ташкентцев можно сказать: не было паники. Может быть, час-полтора растерянности, а потом — полная организованность.
История знает случаи, когда от паники, от сумятицы, от мародерства люди страдали больше, чем от природного бедствия. Ташкент этого избежал. Все люди в то утро пришли на работу.
Некоторые шли пешком за семь километров, некоторые шли с детьми на руках. Спрашиваю одного: «Как дома?» — «Дом разрушен…» Размеры бедствия были ясны в первые же часы. Объехав город, я позвонил в Москву. В тот же день, вы знаете, в Ташкент прилетели Леонид Ильич Брежнев и Алексей Николаевич Косыгин. Они прямо с аэродрома поехали осматривать город.
Зыкова Валентина (врач «Скорой помощи»): Да, это про меня в газете написано. Признаюсь — трусиха, а тут не знаю, откуда взялось. Да разве я одна? Наши девушки в диспетчерской сидели у телефонов, прикрыв голову листами фанеры. Ни один человек не побежал, а ведь у многих дети дома остались…
Юрий Кружилин (журналист): Я проснулся оттого, что сверху с полки упал горшок с цветами. Дребезжала и ползала посуда в шкафу. Дом качался и трясся. Схватил сына под мышку, жену за руку — и вниз. Конечно, журналист — везде журналист. Примечаю, что и как. Выскочил парень в трусах, с аккордеоном.
Соседка стоит в нижней рубашке, в резиновых ботах. Когда все улеглось, отвел сына к старикам и скорее в редакцию. Транспорт не действовал.
