внезапно узнал, что уволился и смылся неизвестно куда завхоз Николай Николаевич.
Это известие ошеломило двухгодичника. Главное — неизвестно куда!
— Погоди, — обалдело сказал он прапорщику Симакову, местному жителю (прапоры почти все были аборигены). — Как это — неизвестно?
— Да так вот, — тот развел руками. — Он же не наш, не здешний… Жена у него наша, да, жаровская. Где познакомились, хер их знает! Он сюда и переехал, к ней. Уж лет, поди, пятнадцать, как.
— А сам он откуда родом?
— А не знаю, врать не буду.
— М-мм… И что, вот так сорвались и уехали?
— Да как х…ем сдуло! Никто ничего понять не успел. За два дня дела сдал, Тоньку свою в охапку, и только их и видели.
— К нему, выходит, поехали?
— Тоже не знаю. Не интересовался. У меня вон, от своих забот башка как ведро.
Далее Богомилов выяснил, что завхозом стала супруга младшего лейтенанта Горбенко…
— Это, впрочем, неважно, — сказал он. — А вот другое…
— Странное совпадение, — кивнул я.
— Вот именно! Именно. Ну как так? Как⁈ Только он собрался мне поведать что-то очень важное…
По всем загадочным повадкам Николая Николаевича это было видно. И вдруг на тебе! Он с семьей точно сбежал отсюда поскорее. От чего? От кого?.. Неизвестно.
— А вы не пробовали еще с кем-то из местных поговорить?
— Ну как же не пробовал! Да толку ноль. Все одно и то же: зачем уволился? Не знаем. Куда уехал?.. Не знаем. Какая муха его укусила?..
— Не знаем, — сумрачно закончил я.
Теперь кивнул он:
— Ну и… все это не просто странно, это немного тревожно, согласись.
— Согласен, — сказал я.
Но я согласен и с тем, что тревога тревогой, а служба службой, и что говорить о том навсегда незавершенном разговоре нечего. Богомилов и не стал. Быстро втянулся, заботы завертели его, а когда выпал выходной, он решил прогуляться.
— Ну и черт меня понес в забегаловку… есть тут такая.
Не очень давно местные власти решили открыть летнее кафе — желая, видимо, способствовать культурному отдыху горожан. Было в те времена такое поветрие. И названия этим заведениям давали сказочно-романтические. В данном случае — «Бригантина». Но увы, вскоре стало ясно, что романтика не вывозит, и без продажи дешевого спиртного кафе будет убыточным. Там стали разливать пиво, вина типа портвейна и плодово-ягодных, в результате чего «Бригантина» стала центром притяжения самой непрезентабельной публики с самыми неэстетичными сопутствующими явлениями. Неизвестный остряк перекрестил трактир в «Рыгантину» — грубо, но метко. Еще кто-то подвесил прозвище «зверинец» — тоже прижилось… Вот в этот самый зверинец и направил стопы лейтенант, так как других точек продажи разливного пива в городке не было, а бутылочного днем с огнем не найти. В те годы оно было дефицитом, если и появлялось, то расхватывалось в полчаса.
Итак, Богомилов явился в «Рыгантину», взял для пробы кружку «Жигулевского» — оказалась дрянь, на настоящее «Жигулевское» похожая так же, как как ишак на лошадь. Ну, делать нечего, пришлось хлебать это пойло и невольно обозревать окрестности, обитаемые людьми в разной степени опьянения. Иные уже мирно спали на травке на обочинах, кого-то травило с перепоя, были и те, кто пытался выяснять отношения… Но этих усмиряли и товарищи, и продавщица тетя Римма, обладательница громоподобного баса.
Словом, картина малопочтенная, но лейтенант утешал себя тем, что наблюдает жизнь во всех проявлениях — философский подход. В частности, нашел развлечение в том, что по методу Шерлока Холмса пытался определить род занятий окружающих, семейное положение и прочее. И вот по ходу этого занятия натолкнулся на интересное дело.
К «зверинцу» подошли двое молодых, лет тридцати мужчин, взяли по стакану вина, отошли за высокий «стоячий» столик, о чем-то говоря. Расслышать, конечно, было нельзя.
Вот эти двое сразу привлекли внимание наблюдателя. Даже не том, что они, конечно, отличались от прочих ханыг-забулдыг. Нет, они вообще отличались от жителей районного городка некоей неуловимой столичностью, хотя одеты были скромно. Даже как-то нарочито, подчеркнуто скромно… а лица и прически все равно другие.
И вдруг лейтенанта осенило: эти двое — ряженые. Они стараются слиться с массой, но они какие-то другие. И чем дальше он смотрел, тем больше убеждался в этом.
Оно бы и ладно — ну, приезжие и приезжие, мало ли что. Но тут он заметил на себе взгляд одного из них. Не просто рассеянный случайный, а вполне прицельный, изучающий. И этот тип понял, что его заметили, тут же отвел глаза, продолжая говорить с напарником. А лейтенант внезапно обратил внимание, что они толком-то и не пьют. Для вида. Стаканы как были полны, так примерно и есть.
Это Богомилова нехорошо напрягло. Он не допил свое, прости Господи, «Жигулевское», ушел с какой-то смутой в душе.
— Пустяк, да? — сказал он, сняв очки, зачем-то проглядев их на свет — разволновался, должно быть. Снова надел. — Пустяк. Конечно. Я этих двух и не видел больше никогда, хотя в городе-то бываю регулярно, куда же без этого. Но помню! Так и застряло в памяти, не забудешь. И я все так же уверен, что они следили за мной.
Правда, он тут же добавил, что этой уверенности не было бы, если бы не еще один случай.
Спустя примерно неделю провожали группу увольняемых в запас военнослужащих срочной службы весеннего призыва — в просторечии «дембелей». Вообще говоря, процесс увольнения в разных частях обстоял по-разному. Где-то просто выдавали в канцелярии пакет документов — и вали. Но полковник Романов считал, что эту процедуру надо обставлять торжественно. Кроме того, он с придирчивым негативом относился к неуставному творчеству: так называемым «дембельским альбомам» и «дембельским парадкам», которые каждый уважающий себя солдат и сержант должен был изготовить собственноручно. Собственно, на альбомы полковник смотрел сквозь пальцы, но тут свирепствовали начштаба и замполит, в чьих головах прочно сидела мысль: дескать, а нет ли в фотографиях чего-то, содержащего военную тайну⁈.. Поэтому они вели безуспешную охоту за альбомами: понятно, что в части великое множество секретных мест, и хрен найдешь все, а солдат солдата, да хоть бы и сержант, конечно, не сдаст. Готовые же альбомы с помощью реже прапорщиков, а чаще гражданских служащих переправлялись за пределы части и хранились у знакомых в городе… Опять-таки: всякий уважающий себя солдат обрастал за полтора-два года полезными связями в окрестностях, как же без этого. И окончательно выйдя из двери КПП, забирал альбом у приятеля (приятельницы). Замполит, правда, пытался и таких отлавливать на перроне, но это было совсем уже непродуктивно, он плюнул и отстал.
А вот
