Падир Брегон сделал глоток пряного, сильно разбавленного водой вина из Тохлассы, отер усы и, почти не шевеля губами, спросил:
— Ну и как?
— Теплый, — в тон ему ответил я. — Она просто не могла не вытянуть этот шарик.
— Угу, — буркнул падир Брегон.
— Подеверу пришлось постараться, — добавил я.
— Несомненно. Во время молитвы он выронил шарик из рукава, а перед этим приказал разжечь огонь, чтобы девушка могла избавиться от подогретого шарика. Маг! — презрительно фыркнул Брегон.
Я хлебнул вина и сказал:
— Он владеет такой магией, которая позволяет ему держать собственную задницу в тепле.
— Однако при этом ему приходится пользоваться шерстью и услугами какой-то девицы, — уточнил падир Брегон.
— И я думаю о том же, — промолвив это, я впился зубами в сочный кусок мяса. — Хочешь еще вина?
— Нет. Утром предстоит работа.
Как можно было о ней забыть, если мы приехали сюда ради нее? Если Санса и Муел еще до сумерек отправились к горе с четырьмя вьючными лошадьми?
Вдруг менестрели прекратили верещать… прошу прощения — оборвали свою печальную песнь. Маджуре Сино зарыдала так громко, что я уронил кусок и уставился на нее. Похоже, она сильно перенервничала из-за жребия и теперь дала волю эмоциям. Сидевший рядом муж, Маджер Каседелия, наш наниматель, положил ей руку на плечо. Единственным, кто не обратил на это внимания, был канцлер Как-Его-Там. Впрочем, осовев от обеда, он не заметил и того, что два пса преспокойно объели огромную свиную кость, которую он продолжал сжимать в руке. В конце концов его рука обессиленно упала с колена. Тут к двум едокам прибавилось еще два, под столом поднялась какая-то кутерьма. Неожиданно канцлер открыл глаза и, удивленно вскрикнув, вскочил. Когда он вскинул руку с растопыренными пальцами, мы увидели, что ладонь его в крови, а пальцев — всего три. Дамы готовы были лишиться чувств, Маджуре Сино прекратила рыдать и трагически протянула руки к слугам — не знаю только, взывала ли она о помощи или хотела, чтобы толстяка убрали с ее глаз. Канцлер еще раз вскрикнул, потом вдруг захохотал и показал все пальцы — целые и невредимые.
Ах-ах! Какая удачная шутка! Что за чувство юмора!
Волны смеха прокатились по залу.
Я наклонился к падиру Брегону и сказал:
— Не найдется у них столько кислятины, чтобы я окончательно упился и оценил последний фокус этого шута.
— Это не шут, это — канцлер.
— Неужели есть отличие?
— Нет. Вот только настоящего шута мне жаль. Сидит в сторонке, грустный почему-то…
* * *
Вид с перевала был просто великолепен — пятна лесов радовали глаз всеми возможными (за исключением, может быть, только голубого) цветами. Почти каждое дерево обладало собственной окраской, соперничало с соседями, благодаря чему создавалось впечатление, словно ближние леса находились на расстоянии выстрела из лука, хотя до них было не менее чем полдня пути. С дальних лугов, пастбищ поднимались полосы тумана, все выше и выше, для того чтобы, перевалив через гребень горы, исчезнуть из нашего поля зрения. Дорога, хоть и отмеченная суеверными мужиками разноцветными лентами, пучками перьев, узорами из разноцветных камешков, казалась в этом окружении бедным, аляповатым украшеньицем, пестрой ленточкой в обрамлении дорогих, благородных шарфов.
Однако дорога была для нас важнее. И хотя солнце, пронзавшее рыхлые тучки своими острыми штыками, освещало мельчайшие детали пейзажа, затопляя его, заливая красивейшим небесным золотом, мы не свернули ни в один из этих великолепных уголков. Мы ехали все той же единственной дорогой.
С интервалом шагов десять — двадцать, обычно в разноцветном пятне, нам попадались либо один, либо несколько следов подкованных копыт вьючных лошадей Муела и Сансы. Они опережали нас на полсуток. В полном соответствии с планом.
Я оглянулся. Меч падира Брегона, его любимый Карник, с окованной серебром рукояткой, был уже вынут из ножен и приготовлен к сражению. Другие товарищи — Олтц-арбалетчик, Уберия-арбалетчица и мечник Греда тоже не дремали в седлах. Падир Брегон издал шипящий звук и, когда мы остановились, мотнул головой, призывая нас к себе. Делая вид, будто ничего не подозреваем, мы подъехали. Падир бросил мне бутылочку с зельем. Уберия охнула. Я соскочил с коня, шагнул в сторону и сделал большой глоток. Настойка из Пелуны, в которую было добавлено грусало, побежала по пищеводу. Я повернулся к Олтцу и, отдав ему бутылочку, тут же наклонился, опершись одной рукой о холодный камень. В этот момент зелье достигло желудка, однако тот не собирался принимать такого пахучего, горького, жгучего гостя и выслал ему навстречу все свое содержимое. Из меня исторглась струя рвоты, я рыкнул, словно придушенный петлей лось — и тут же все закончилось. За моей спиной слышались подобные звуки. Это остальные члены ватаги расставались с содержимым своих желудков. Когда-то в Гватесабоо (как же это было давно!) я спросил у падира о цели подобной процедуры, а он молча взял с тарелки блестящую от жира толстую колбасу и уколол ее в бок кончиком ножа. Кожица лопнула, и ароматное содержимое стало выдавливаться на тарелку.
— Так выглядел бы твой наполненный желудок, проткнутый ножом, саблей или когтем, — пояснил падир. — А теперь, — он взял в руку сморщенную сухую фигу, — посмотри, что произойдет с этим.
Ну и, конечно, как нетрудно было догадаться, ничего особенного с ней не случилось. Мастер надрезал шкурку, потом взял ее двумя пальцами и потянул.
— Видишь? Я могу натянуть и даже зашить эту рану.
Он показал, как это делается, а потом кинул мне фигу. Я поймал ее и проглотил. А что еще можно было сделать? Попытаться вновь нафаршировать колбасу? Ее я, кстати, тоже съел.
Как только я вспомнил об этой демонстрации, у меня сразу забурчало в успокоившемся было желудке.
— Фу, свинья, — бросила Уберия, вытирая рот верхом ладони. — В такой момент думать о жратве.
У меня возникло большое желание ее немного подразнить, однако я передумал. В конце концов, я правая рука падира Брегона, а значит, когда-нибудь отделюсь, наберу собственную ватагу и… и никогда не забуду о разбухшей колбасе и сухой фиге…
Дорога тем временем стала шире, и падир Брегон не преминул, пришпорив своего валаха, пристроиться рядом с Уберией. Он оглянулся, и хотя мы в тот момент глазели на тянувшийся слева от дороги овраг, решил как-то оправдать свое присутствие возле арбалетчицы.
— Ты помнишь, для чего необходимо заставить дракона вытянуть шею? — спросил он.
— Конечно! — Чтобы дать отдых затекшему телу, Уберия выгнула бедра и ненадолго выпрямилась в седле. — В основании шеи находится мягкое незащищенное место, более светлое, чем все остальное чешуйчатое тело. Туда необходимо всадить стрелу, лучше всего отравленную, — ожидая одобрения, она повернула голову к мастеру, слегка ее наклонив. — Я права? — кажется, Уберия поняла, что он просто искал повод с ней поговорить и, вспомнив о моем присутствии, добавила: — Мастер.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
