был разжалован из гардемаринов в матросы за пьянство. Сейчас восстановлен. Головнин берет его на «Камчатку» из уважения к семье невесты.
— Вот и хорошо, хорошо! Так надеюсь на вас! — А в глазах и доверие, и материнская тревога. Говорят, хоть и справедлив, но строг будущий зять. Твердая рука... К матросам внимателен, но пьяницу на «Диане» заковал в железа. Трудно приходится матери...
— Дуня! — позвала Лутковская, заслышав голос дочери за дверью.
— Я, мама!
Головнин тяжело поднялся из кресла. Он, суровый капитан, не то чтобы робел перед этой покорившей его девушкой, но на людях не находил слов — не мог же он вести при посторонних те серьезные и душевные разговоры, которые возникали у них, когда они были наедине.
— Дуня! — сказала мать, поднимаясь. — Сегодня Василий Михайлович у нас с прощальным визитом. На днях «Камчатка» уходит в море. Я пойду по хозяйству, а ты посиди с гостем.
Пухлой рукой она провела по волосам девушки и выплыла из комнаты.
Дуня села в кресло, сложив руки на коленях. Потом подняла глаза на жениха.
Головнин взял ее руку, покорную и нежную, почувствовал на ладони небольшую мозоль, повернул ладонью кверху и робко поцеловал маленькое пятнышко.
— Это я капусту шинковала, — застыдилась девушка. — Ужасно люблю шинковать капусту!
— А я любил в детстве кочерыжки грызть. Хрустят на зубах так звонко.
— И Ардальон тоже любит. — Потом, помолчав: — Вы не будете очень строги к Ардальону? Он в душе очень хороший.
У Головнина собрались складки на лбу.
— Вы же слышали, я ко всем строг.
— И ко мне будете строги?
Дуня отвела взор в сторону. Она немного побаивалась своего жениха. Но очень немного. Так — чуть-чуть.
— Когда вы вернетесь?
— Если будете очень ждать — вернусь скорее. Напишите мне письмо на Петропавловск. Письмо будет идти полгода, а «Камчатка» — месяцев семь-восемь.
— В плен вы больше не попадете?
— Сейчас войны нет. Надеюсь...
Она следила, как расплывалось в улыбке его мужественное лицо. Потом вдруг смелела, сама брала его за руку и тихо, но быстро говорила. Она говорила так, как будто была одна и вслух высказывала свои мысли в самых простых и душевных словах. И Василий Михайлович чувствовал, что это так нужно ему... У него есть боевые товарищи, друзья, которых он уважает. Были люди, силе духа которых он удивлялся и которым подражал. А теперь есть еще и подруга, которую он просто и сильно любит.
— Я буду каждый день молиться за вас. — Глаза Дуни расширились и заблестели слезой.
Головнин припал к ее руке долгим, напряженным поцелуем. Дуня привлекла к себе его большую кудлатую голову. Да, это была подруга, милая, близкая...
— Я приготовила для вас подарок.
Под этим предлогом удобно было скрыть слезы. Дуня упорхнула, а на смену ей появился самый младший из Лутковских, тринадцатилетний гардемарин Феопемпт. Он тоже поступал на фрегат к Головнину. Это был не по возрасту высокий, немного угловатый юноша.
— Господин капитан второго ранга, — обратился он к Головнину.
— Пока мы в вашем доме, я для вас Василий Михайлович,— сказал, вставая, Головнин. — Но на судне... Я буду вам благодарен, если вы будете со мной, как все. На судне будет иногда трудно, иногда скучно, однообразно. Возьмите с собой учебники. Тетрадь для записей.
Лутковская появилась в парадном платье из шелестящего тяжелого шелка.
— Ну что ж, дорогой Василий Михайлович, пойдемте к столу. Время идет. Вам еще добираться до Кронштадта.
— Ничего, гребцы у меня молодые, сильные. Вмиг домчат.
— А мне разрешите погрести? — встрепенулся Феопемпт.
— Не знаю — весла-то нелегкие. Там посмотрим.
В годовщину славной Бородинской битвы «Камчатка» покинула Кронштадт.
«КАМЧАТКА» ПЕРЕСЕКАЕТ АТЛАНТИКУ
Ушли в туман берега Англии. Отступил, растаял в серебристой дымке маяк мыса Лизард.
Стоявший на вахте лейтенант Филатов, указывая на восток, сказал:
— Когда мы шли здесь на «Диане», мы не видели ничего, кроме темных валов, пены и низких туч.
Филатов был горд тем, что совершает кругосветный поход вторично.
Василий Михайлович уже в шестой раз пересекал Атлантику. И, стоя рядом с Филатовым, думал о том, как велик, необъятен земной шар и как мало человек знает свою планету.
Он посвятил изучению морских походов знаменитых путешественников долгие годы. В его записных книжках и дневниках достойно и уважительно отмечены их драмы и подвиги. Вообще Головнин не разговорчив, но об этом он может рассказывать молодым мичманам и гардемаринам часами.
Покачиваясь на крепких ногах, он стоял на палубе, то глядя на вздымающуюся и опускающуюся линию горизонта, то следя за сложной игрой стаи дельфинов. Ему казалось, что среди этих крупных и вместе с тем таких подвижных, легких, почти летучих обитателей океана он узнает уже виденных им. Неужели они упорно сопровождают корабль, не считаясь с расстоянием? Есть в них что-то загадочное. Недаром матросы, которые в свободный час развлекаются охотой на акул или огромных рыб, обитателей экваториальных бассейнов, не ловят, не убивают дельфинов. Многие утверждают, что дельфины — существа разумные, что можно услышать их голоса, что даже взгляд их маленьких глаз «человечий».
Три молодых офицера, свободные от вахты, стоят у борта, наблюдают, как непрерывно изменяющееся кружево пены сползает с плотных, величественных волн.
В море знакомятся быстро и основательно. Три Федора... Федор Литке и Фердинанд Врангель — мичманы, Федор Матюшкин — полуофицер «за мичмана». Мичманы держатся увереннее. Матюшкин не робок, но все же оглядывается на товарищей.
Первый страх Матюшкина перед морской болезнью прошел. В спокойную погоду, когда легкий ветер смягчает жару, Матюшкин между двумя вахтами часто сидит на носу шлюпа. Он учится переносить качку, и ему все чаще удается это. Правда, голова еще слегка кружится, но в таких случаях помогают воспоминания. Дом... Лицей... Царское Село...
Директор лицея Егор Антонович Энгельгардт переводил Ванкувера. Переводил с увлечением. Вечерами, когда все затихало, он плотными занавесями закрывал окна кабинета, зажигал четыре свечи и пускался в плавание.
Лицеисты знали об этой слабости директора, но только один Федор Матюшкин был допущен в этот
