уголок его жизни. Подкупленный горячим сочувствием лицеиста, его острым интересом к морским походам, директор допускал юношу в святая святых.
В толстых папках со шнурами хранились карты и чертежи, на которых он прокладывал пути великого путешественника, а вместе с тем продолжал и свое затянувшееся повествование.
В углу директорского кабинета, у окна в сад, закрытый мягкой занавеской, стоял большой глобус. Энгельгардт испытывал истинное наслаждение, подводя лицеиста к этому осязаемому изображению планеты. Длинной камышовой указкой он мгновенно пролетал расстояние, которое парусному судну не пройти и в полгода. Это были радостные часы вдохновенного учителя, нашедшего взволнованного ученика.
— Счастливая судьба ждет молодого человека, решившегося отдать свои труды морю, — говорил Энгельгардт. — Взгляните, юноша, на глобус. Немного фантазии, и вы увидите, что наша Европа являет собою не столь значительную часть планеты. Только для невежественного и равнодушного мертва эта синяя краска, обозначающая стихию океана. Как небеса таят в себе планеты и светила, так и море скрыло в глубинах жизнь разнообразную, кипучую и таинственную. Ах, юноша, если вас действительно притягивает море — отдайте ему свои силы и свою жизнь. Оно вернет вам результаты ваших трудов с благодарностью. А для нашей родины люди, дружные со стихией океана, так нужны!
Во взволнованной душе юноши слова Энгельгардта оставляли неизгладимый след.
Лицеисты добродушно подсмеивались над пухленьким, с живыми глазами мечтателем. Но море было реальностью и символом. Море воспевали Державин и Жуковский. Слово «море» часто рифмовали и Пушкин и Илличевский.
И вот он идет в кругосветный поход под командой известного мореплавателя. Все, что было мечтой, стало реальностью. Ноги его больше не чувствуют равновесия тверди. Засыпая, он отдается ритмичному, хотя не всегда приятному, раскачиванию койки. Но природная внутренняя сдержанность помогает ему переносить трудности корабельной жизни. Ни за что на свете не хотел бы он оскандалиться перед товарищами. Врангель всегда готов помочь и, что очень приятно Матюшкину, никогда не посмеется над слабостью товарища. В добром отношении к себе Литке Матюшкин еще не уверен. У Литке, Федора первого, острый язычок, и он готов проехаться насчет и друга и недруга.
Литке и Врангелю весь порядок корабельной жизни известен. Он стал для них даже необходим, как все, что формирует жизнь, придает ей устойчивость и традиционность.
Сейчас молодые люди говорят о наступившей жаре, о неудобствах кают, об однообразной пище.
— Привыкайте, друзья, — наставительно роняет старший по возрасту Литке. — Все эти прелести надолго. Ищите утешения в красоте океана, в его тайнах, в его бурном, непоследовательном характере. Ведь вы сами выбрали полем жизненной битвы море.
— А я нисколько не раскаиваюсь, — подхватывает Матюшкин, — Еще в лицее я мечтал о море. И не изменю ему до конца дней.
Ладья крылатая пустилась —
Расправит счастье паруса!
— Это звучит как присяга, — с серьезностью говорит Врангель. Он смотрит на взволнованного «за мичмана» с присущим ему теплым доброжелательством.
Литке молчит. Он не хочет сознаться перед товарищами, что в глубине души вынашивает свою мечту. Она всегда живет в нем, даже не мечта, а уверенность в том, что он станет ученым. И там, на суше, и здесь, на борту фрегата, все свободное время он проводит над книгами. Упорно ведет дневник. Это не следы юношеских волнений или шалости пера. Ему еще неясно, о чем именно будут написаны его будущие книги, но что они будут написаны, в этом он уверен. Безрадостное, одинокое, полное лишений детство не ожесточило, но научило его ходить по жизненным тропам осторожно. Он был искренне рад, встретив на «Камчатке» Врангеля. Благородный и прямой, он пришелся Литке по духу. Так хорошо, так приятно иметь друга на этой посудине!
Матюшкин не ревнует, замечая, что между Литке и Врангелем дружеские отношения складываются естественнее и быстрее.
Еще их всех троих объединяет нелюбовь к Филатову. Он слишком часто подчеркивает, что чином выше их. Филатов иногда намекает, что на «Камчатке» нет настоящего флотского режима. Видимо, будь он командиром, он завел бы иные порядки. Нетрудно догадаться, чего ему не хватает. Матросы не любят и боятся его. Филатову лучше на глаза не попадаться. Даже офицеры при нем замолкают. И не поймешь — нравится это ему или нет. Из троих младших офицеров он больше всего не любит «штатского», то есть Матюшкина. Когда Филатов смотрит на него злыми глазами и вычитывает ему какие-нибудь упущения, Матюшкин стоит, пытаясь вытянуться, и за каждым словом повторяет:
— Слушаю, господин лейтенант. Слушаю!
А про себя думает: «Век бы тебя не слышать! Совсем пустой человек!»
Вольные мысли, внушенные в лицее Куницыным, не прошли бесследно для Федора третьего. Матюшкин чувствует себя неудобно, когда на палубе или в тесных переходах столкнувшийся с ним матрос с виноватым видом чуть ли не втискивается в переборку, давая проход «барину», офицеру. Но. его удивляла и легкость, с какой четырнадцатилетний Феопемпт Лутковский нашел естественную манеру обращения с матросами. Гардемарин перебрасывался с ними шутками, в особенности на баке, у фитиля, где разрешалось курить. Многих он называл по имени, кое-кого уважительно по отчеству. И тут же принимал официальную позу, если рядом оказывался старший офицер или придирчивый лейтенант Филатов.
Гонит могучие, но мирные волны Атлантический океан. Все дальше Европа с ее берегами... Когда на фрегат спускается теплая ночная тьма, на палубе становится как-то «по-домашнему». Так определял эти часы добродушный судовой врач Новицкий. И самому молчаливому человеку вдруг захочется раскрыться, сказать самому и услышать от другого доброе слово.
Матюшкин любит такие беседы с матросами. Они начинаются с почтительных вопросов. Потом вопросы уступают место рассказам. В рассказе раскрывается человек. Безликая масса корабельной команды распадается на живые лица, на несхожие характеры.
Пробьют склянки, разойдутся собеседники, но и при дневном свете сохранится у них теплая искорка возникшей душевной связи.
— Хорошо, что вы умеете подойти к матросам,— сказал как-то Матюшкину Феопемпт Лутковский. — Это делает вам честь. Мы в долгу у них. И за месяцы, что мы пробудем вместе, мы обязаны отдать им хотя бы часть наших знаний и мыслей.
Матюшкин смотрел на Лутковского встревожено.
— Я как-то не думал об этом.
— Так подумайте.Он внезапно пожал руку Федора и прошел к нактоузу.
«За мичмана» в раздумье двинулся туда, где за мольбертом набрасывал сотый
