щека стала под цвет огненной половины волос, а вторая, примыкавшая к сиреневой половине прически, лишь слегка поголубела. Капитан усмехнулся: голубой он и есть голубой — меняет окраску, как хамелеон.
— У тебя, небось, отца нет?
— Нет. А что?
— Он бы твои цветные волосы выдрал к такой матери…
Парень — по паспорту, парень — скривил крашеные губы презрительным изломом:
— Гражданин оперуполномоченный, отстали вы от западной цивилизации…
— А гомосексуализм — это западная цивилизация?
— Не только…
— Ну да, еще наркота, проституция, кровавые фильмы и порнуха.
— А у нас нет?
— Есть, но мы не зовем это цивилизацией.
Гомик не боялся капитана, потому что в драке не участвовал, никого не трогал, не успели избить его, а был лишь свидетелем, видевшим конец потасовки. Капитан понимал нелогичность ситуации: милиция гомиков не любит, а защищает. Уже несколько нападавших задержаны.
— Сейчас много молодежи нетрадиционной сексуальной ориентации, — высказался парень научно.
— И почему же?
— Генетическая предрасположенность.
— Не генетическая, а мода: с запада да друг с друга пример берете.
— Если хотите знать, я бисексуал!
— Ага, и знаешь почему? Физически ты не очень-то развит, образования нет, специальности не имеешь, книг не читаешь, дела серьезного не нашел… Ты никто! Но выкрасил волосы под индюка, живешь с мужиками — уже выделяешься, уже личность. Бисексуал! Пидор поганый — вот ты кто…
Капитан словно выплюнул эти слова, но сильнее слов давил взглядом, сухим и крепким, как и его тело, — костяной взгляд. Гомик подался в сторону. Но взгляд вдруг обмяк и как бы стал тускнеть, как лампочка без накала; нет, не обмяк, а перешел в другое состояние — в тихое бешенство. Капитан подтвердил его, тихое бешенство: вскинул руку со сжатым кулаком и направил в парня. Тот попробовал уклониться… Из кулака, словно выщелкнутый злобной пружиной, выскочил указательный палец, похожий на алюминиевый стержень. Он ткнул в грудь с такой силой, что парень едва усидел на стуле.
— Применяете насилие, да?
— Что у тебя на куртке? — Палец уперся в то, о чем спрашивал капитан.
— Значок.
— С каким изображением?
— Медуза Горгона. А что?
— Где взял?
— Не помню.
— Придется посидеть в камере…
— Зачем?
— Пока не вспомнишь.
— Шизофрения, да и только… У бомжа выменял.
— На что?
— Я купил ему бутерброд с яйцом и килькой, а он мне значок.
— Где этот бомж?
— Подвалов в городе много. Впрочем, он любит сидеть в пабе.
— Где?
— В пивнушке на Московском проспекте.
— Едем.
Капитан буквально выволок ошарашенного парня на улицу, связался по мобильнику с Леденцовым, получил разрешение взять машину и помчался на Московский проспект, на самое его начало. Он понимал, что вся эта горячка может быть пустой, как гильза после выстрела. Не исключено, что Горгон медуз наштамповали тысячами; что бомж нашел значок где-нибудь на панели; что значок дал ему другой бомж, который умер, отравившись неустановленной жидкостью; что вообще не помнит, откуда значок, и никогда не вспомнит… Ниточка. Но в оперативной практике редко к преступнику ведет веревочка.
Пивная оказалась длинным залом, уставленным такими же длинными грубоватыми столами, ничем не покрытыми. Ни официанток, ни женщин, ни музыки. Плотное скопление ребят, как тюленей на побережье. В конце зала была стойка, куда клиенты бегали за пивом. Коньяк и водку здесь почти не пили.
— Вот сидит, — сказал бисексуал.
На отшибе, у входа, один, почти полулежал на столе человек. Капитан подошел и сел рядом…
Куртка замшевая, но из-за грязи утратила первоначальный цвет — не Чадовича куртка. Волосы опять-таки от грязи серые и на затылке сбитые в колтун, похоже, из-за спекшейся крови — не Чадовича белокурые локоны. Лицо осунувшееся, землистое и напряженное, как у заики, когда тот мучается непроизносимым словом — не Чадовича лицо. Глаза…
— Вы мне… купите… бутерброд?
— С чем?
— Самый дешевый. С яйцом и килькой… И голос не его, осипший, безжизненный, механический. А глаза…
— Вы кто? — спросил капитан.
— Мне не верят. Чудовище я… Из леса…
А глаза… Беспомощность добавила им голубизны почти до прозрачности: казалось, за ними, за глазами, сразу начинается небо.
— Так кто вы? — повторил Оладько.
— Ча… Чудовище я…
— Шизанулся парень, — подсказал бисексуал. — Всех убеждает, что он чудовище.
Капитан встал и обнял бомжа за плечи.
— Он хочет сказать, что его фамилия Чадович.
Как верная собака не отходит от хозяина, так и Тамара подсознательно старалась не удаляться от телефонного аппарата. На кухню лишь заскакивала и дергалась при дребезжании кастрюльки, принимая дребезжание за звонок.
Как Саша? Не добрались ли до него враги? Что он ест-пьет? Где ночует? И все-таки, не добрались ли до него враги?
Сколько написано, говорено и спето про любовь… Это теперь учат сексу, а раньше учили любви. Да так и не научили. Вот ее бы спросили… Любовь — это умение ждать. Да не просто ждать, а долго, томительно, без надежды, со слезами…
Как выстрел в тишине — звонил телефон. Тамара бросилась на него, словно аппарат мог ускакать…
— Привет, Томик!
— Господи, где ты?
— Болтаюсь по кабакам, как проститутка по гостинице.
— Как себя чувствуешь?
— Состояние при полном нестоянии.
— Саша, приезжай…
— Знаешь ведь, твоя квартира под «колпаком».
— Где же мы увидимся?
— Томик, пустим обратный ход жизни, а?
— Это как?
— Встретимся там, где впервые снюхались. На озере Длинном, на том же самом месте, а?
— Ой, как хорошо!
— Через полчаса жду, собирайся…
Что ей собираться, если озеро видно из окна?..
Мазин говорил, что ничего не повторяется и что нельзя дважды войти в одну реку. А в одно озеро? Мазин не знал про любовь: она способна не только повторять события, но и сжимать-расширять время…
Все сложилось так, как в день знакомства. Серовато-желтый песок под ними. Мутно-взмученная у берега вода, казавшаяся непроцеженным бульоном. Детский гам, рассекаемый пивными криками подростков. Мяч, летавший по пляжу сам по себе…
И рядом Саша: такой же, каким был всегда, потому что он единственный. Заточенный подбородок, целеустремленный нос, неустрашимый взгляд, казалось бы, далеких глаз… С той же дурацкой наколкой на плече — кинжал, обвитый змеей. С розовым шрамом на кисти, который Тамара любила поглаживать. Даже сумка та же с такими же фруктами, словно они их тогда не доели. Саша неожиданно рассмеялся:
— Видишь двух фраеров: якобы в шахматы играют?
— И что?
— Плавки у обоих синего цвета.
— Ну и что?
— В ментовке выдали. Сексоты, меня пасут.
— Твоя мнительность…
Саша с разбегу прыгнул в воду и ушел в нее. Тамарино благостное настроение начало таять, как мороженое на солнце. Она посматривала на шахматных игроков искоса, чтобы не заметили:
