только они вошли в квартиру, как Саша рявкнул:
— Собирайся!
— Куда?
— Мы уезжаем.
— Куда уезжаем?
Он ухмыльнулся почти злорадно, обнял за плечи, прижал к себе и спросил в ушко:
— Ты хотела узнать, где я живу… Ко мне и поедем.
— Как, на сколько, что с собой брать?
— Документы и самое необходимое.
— А работа?
— В больнице ты больше не работаешь. Позвони и сообщи.
— Завтра…
— Сегодня! Сейчас! Чтобы завтра о тебе забыли.
— Саша, я так не могу…
Она стояла посреди комнаты без сил. Сердце стучало гулко, но медленно и тоже обессиленно. Спокойной любви не бывает… А сплошное беспокойство — любовь? Но ведь он зовет жить к себе, о чем она и мечтала, — жить как муж и жена. Не приходяще-уходящий, не бойфренд… Только почему спешка и таинственность, словно они спасаются от уголовников?
— Саша, но объясни толком…
— Кто этот Олег?
— Студент.
— Студент? Да он легавый!
— Не может быть…
— Раскинь своими овечьими мозгами: как он попал в этот дом?
— Снял квартиру.
— А как он попал к тебе?
— Из-за котеночка…
— Ага, из-за котеночка… Зачем?
— Молочка просил…
— Не мог купить?
— Надо бежать в магазин…
— А как этот Олег отыскал нас в лесу?
— Я же назвала место…
— Ржавое фуфло! Кругом лесные массивы, а студент выходит к нашим шашлыкам с лазерным наведением?
— Тогда как же нашел?
— Да следил за нами в натуре. Мент!
— Не верится…
Но как она могла не верить тому, чего не знала? Как не верить человеку, который знал жизнь ей не известную и не понятную? Как не верить тому, кого любишь? В конце концов, любовь — это доверие. Ну, и ласка.
Саша отскочил к вешалке, что-то достал из кармана, развернул бумажку и опрокинул ее на Тамарину ладонь. Гвоздь, который она извлекла из руки Олега. Длинный, из какого-то белого сплава, с несоразмерно широкой для тонкой ножки шляпкой…
— Медсестра, а гвоздик-то вошел аккуратно: в мягкую ткань, неглубоко, кость не задел. А?
— Да…
— Глянь-ка под самую шляпку!
— Красное… Следы крови.
— Не красное, а бурое. Понюхай.
— Пахнет лекарством.
— Пахнет йодом. Откуда же йод, если рану ты заливала перекисью водорода?
— Ну и что?
Саша хохотнул и щелкнул ее по лбу: это значило, что она плохо раскинула своими овечьими мозгами. Соглашаясь, она попросила:
— Ради Бога, объясни все толком…
— Твой студент взял гвоздь, протер его йодом и всадил себе меж пальцев.
— Но зачем?
— Чтобы поплотней с тобой законтачить.
— Зачем со мной контачить?
— Дура, ему надо выйти на меня. Собирай чемодан!
Пенсионеры Шлюпкины, жившие в Малых Гнилушках, после обеда надумали сходить в лес, благо он раскинулся за избой. Ни грибов еще, ни ягод. Но в лесу всегда найдется что-то полезное. Шлюпкин прихватил ведро, чтобы накопать синей глины. Жена хотела нарвать черничного листа и заварить д ля остроты зрения да нащипать сухого белесого мха проконопатить щель в баньке.
— На забыть бы цветков сирени настоять на водке, — сказала она.
— Это с какой же радости водку переводить?
— Для натирки ног.
— Сходи к врачу, таблетки пропишет.
— Пустое дело.
— Кому и помогает, — не согласился муж.
— В старину ни врачей, ни аптек не было. Лечились не лекарствами, а домашними снадобьями. И были здоровехоньки.
— Какими снадобьями?
— Травами, парной баней, вином с перцем, заговорами и молитвой.
Они шли по широкой утоптанной тропе в черничнике. Она пересекала осиновую рощу, огибала небольшое, но ядовито-желтое болото и приводила к заброшенному карьеру. Кто-то бежал по кустам, пригибая и раздвигая жиденький малинник — ветер бежал. Малинник что: осиновая роща отозвалась на ветер радостным шелестом. Кукушка вдруг закуковала, видать, дурная, поздно ей, да и не умеет, истошно кричит, односложно, ку-ку, и замолчит, недокуковывая.
Миновали болото, пахучее, как газозаправочная станция. Пошел хвойный лесок. Жена залюбовалась на сосенку, стоящую на высоком валуне, на котором земли нет — лишь облеплен прошлогодними листьями; а сосенка обхватила его корнями со всех сторон, как обняла. Жена вздохнула:
— Нам бы такую красоту взять с собой…
— В избу?
— Не в избу, а Туда.
— Эх, Вера, не с собой бы взять, а с ней бы остаться…
Лес как отрубили. Громадная воронка, метров сто в поперечнике, полого уходила в глубину. Ее желтые склоны начали зарастать ивняком и полынью. На дне, как недопитая чаша, блестело жидкое оконце. Когда-то тут шумели самосвалы, увозя песок и гравий, пока не пошел суглинок.
Но пенсионеров интересовали окрестные ямы-норы. Здесь деревенские выбирали синюю глину, пластичную и жирную. Они облюбовали яму пошире и поглубже: спускаться сподручнее и глинка почище, без включений мелкого гравия. Но сперва пенсионеры сели на край земляной отдохнуть и осмотреться. Жена развернула пакет с яблоками, сыром и булкой. Он воспользовался этим обстоятельством, чтобы продолжить вечный их разговор о здоровье и долгожительстве.
— Полакомиться деликатесами — это как?
— Копченая колбаса, морская рыба…
— Из глубин, пучеглазая?
— Может, и речная, например, красная.
— Надо есть то, что ели наши предки со своей земли, — убежденно заявил он.
— Можно есть и привозное, — не согласилась жена.
— А вот примерчик. Папоротник, орляк, наши предки никогда не ели. Японцы же ели и даже солили впрок, вроде капусты. Чем дело кончилось? От этого папоротника происходит рак мочевого пузыря.
От соснового запаха, от влажного духа земли, от шелестящей тишины листвы говорить уже не хотелось. В траве торчали пни, чернели кострищи, валялись железки и сломанные лопаты, тачка без колеса опрокинуто лежала в иван-чае, пивные бутылки безголовыми темными тушками мигали тускло… А красиво. Потому что солнце — на солнце все красиво. Только жаль, что жизнь проносится, как электричка.
Пенсионер заметил:
— Наше короткое лето — это праздник.
— И не говори, — подтвердила жена.
Он вытянул из ведра толстую веревку и привязал ее к ручке емкости. Что-то…
— А? — обернулся он к жене.
— Я молчала.
Значит, показалось. В четырехметровую яму вели уступы, вроде ступенек. Он намотал веревку на кисть руки…
— Что? — спросила Вера.
— Чего «что»?
— Ты вроде бы ойкнул…
— Зачем мне ойкать?
Сперва они глянули друг на друга, потом огляделись. Никого. Бутылки, пни и железки все так же красовались, поскольку солнце.
И тогда не то стон, не то бормотанье глухо донеслось из-под земли.
— Вера, это в яме…
Пенсионер подошел и боязливо глянул в шурф, как в жерло вулкана. Только в яме ничего не светилось и не горело. Он приучил глаза к темноте. Что-то голубое… Скорченная фигура человека… Почему голубая? Измазался в глине. Человек замычал, сразу прояснив картину…
— Вера, там пьяный.
— Тогда пойдем, пусть проспится.
Пенсионер повертел пустое ведро. Жена подсказала:
— Наберем
