Мы без пяти минут в разводе, — делаю контрольный выстрел.
Отталкиваю стул, он с грохотом падает на пол.
— Я больше не могу тут находиться. Сейчас же вези меня домой, или я пойду пешком! Мои родители и Наташа волнуются, потому даже не могут до меня дозвониться. А ты держишь меня в заложниках в глуши!
Он молчит, смотрит на меня, о чем-то усиленно думая, словно прикидывает варианты. Потом кивает.
— Хорошо, — нехотя выталкивает он. — Поехали. Я не могу держать тебя силой.
Так и хочется огрызнуться и сказать, что именно этого он и хотел: взять меня измором! Только я показала зубы, и пришлось ретироваться.
В фургоне тишина. Водитель тире подельник Можайского сидит внутри.
Я смотрю в окно, чтобы держать себя в руках. От несправедливости хочется кричать.
Я ведь так рассчитывала, что нас сегодня разведут. Можно сказать, только ради этого дня и жила. Думала, что за скотское отношение к себе наконец-то отомщу… На тебе!
Стоит нам въехать в черту города, Богдан нарушает тишину первым:
— Я хочу увидеть Наташу. Хотя бы на пару минут. Это мое право, которого ты меня лишила.
Я не смотрю на него. Просто молча киваю.
Как только мы подъезжаем к дому и останавливаемся уже на машине Богдана, в нее мы пересели у злополучного здания суда, на крыльцо сразу выходят мама и папа.
За ними, выглядя немного растерянной, выходит и Наташа. Стоит ей увидеть Богдана, она кричит:
— Папа!
Я жестом показываю, что ей можно выйти за забор и именно это она и делает.
Бежит к нему и обнимает, как будто не видела сто лет. Он берет ее на руки, они о чем-то начинают секретничать. Наташа смеётся, и видно, что не хочет отпускать его.
Я стою в стороне и испытываю укол совести. Сильный такой. Наша дочь очень любит своего папу, и искренне не понимает, почему он не с ней.
Я тоже не понимаю, почему ему захотелось променять семью на силикон.
Мама с папой стоят чуть позади нас. Оба напряжены, смотрят на Богдана настороженно. Они ему не рады, пусть и проявили вежливость, вступив в короткий разговор ни о чем.
Проходит минут двадцать, и Богдан снимает с себя Наташу, ласково с ней прощается.
А как только она убегает обратно в дом в компании бабушки и дедушки, поворачивается ко мне ровно в тот момент, когда я уже сама собираюсь удалиться.
Я смотрю на него спокойно, даже остро. Чтобы жизнь сахаром не казалась.
— Суд в силе, — говорю. — И о судье я позабочусь!
Он смотрит на меня. Прямо в глаза. Ничего не отвечает, но во взгляде появляется что-то недоброе.
Я вижу, что он так и хочет что-то сказать, но передумав, разворачивается и уходит. Садится в машину, захлопывает дверь. И уезжает.
Я остаюсь стоять не двигаясь. Только когда шум мотора стихает вдалеке, медленно захожу в дом.
Мама встречает меня в прихожей, сразу хватает за руки. Слышу, что в это время папа играет в гостиной с Наташей.
— Алиса, что случилось? Он тебе что-то сделал? — взволнованно требует мама.
— Нет, мам, всё нормально, — отвечаю спокойно, как могу. — Я всё уладила. Правда. Не переживай, хорошо?
Она не верит сразу, это видно по глазам, но кивает. Знает, что если начнёт давить, я просто замкнусь. Папа выходит к нам, стоит в стороне, молчит, напряжённый, как всегда в стрессовых ситуациях.
Я стараюсь выглядеть уверенно, чтобы только мои родители не переживали. Как будто у меня всё под контролем. Даже если на самом деле это далеко не так…
Позже укладываю Наташу спать. Она ложится рядом, с зайцем под боком, и тихо спрашивает:
— А почему папа так быстро уехал? Он что, не может остаться подольше?
Я сжимаюсь внутри. Не знаю, что сказать. Придумываю на ходу:
— У него дела, зайка. Но он тебя очень любит.
— Он приедет завтра?
— Нет, не завтра. Но в другой раз — обязательно.
Она молчит. Просто смотрит в потолок. Я глажу её по волосам и чувствую, как внутри сжимается всё. Ужасно. Просто ужасно.
Я выхожу из комнаты растерянная. Не знаю, как правильно. Что говорить. Что делать дальше. Всё кажется неправильным. И слишком большим для меня одной.
А может я так думаю, потому что вымоталась за этот перенасыщенный событиями день?
Ночью не сплю. Лежу в постели, смотрю в потолок. Мысли крутятся без остановки. Всё, что произошло — снова и снова. Внутри меня тревога, злость, усталость.
Но больше всего — страх.
Страх, что всё это перерастёт в настоящую войну, как только Можайский решит подключить свои ресурсы. И я буду в ней одна.
С утра решаю не тянуть. Встаю раньше всех, и с чашкой черного кофе сажусь за ноутбук.
Богдану ничего не сойдет с рук.
Я звоню в нужные инстанции. Говорю спокойно, чётко: хочу подать заявление на смену судьи. Объясняю, что мой муж имел возможность лично общаться с ним. Неофициально. А значит — это может повлиять на ход дела.
Меня слушают внимательно. Принимают заявление. Обещают рассмотреть быстро.
Проходит несколько дней. И вот — новое письмо. Новая дата суда. Новый судья.
Я читаю и чувствую, как у меня за спиной распускаются крылья.
Но улыбку с моего лица сметает сообщение от Можайского на мессенджер:
«Добилась своего. Поздравляю. Но предупреждаю: на суде, в отличие от тебя, я буду бороться за нашу семью, и, скорее всего, то, что я готовлю, тебе очень не понравится…»
Глава 32. Беременность
— Ты это видела?! — Маша буквально сшибает меня с ног этим вопросом.
Мы договорились встретиться на обеденном перерыве и обсудить события последних дней.
И вот, прямо у входа в кафе, лучшая подруга буквально врезается в меня.
Глаза — как два блюдца, рот приоткрыт, сама она вся красная, как будто бежала. А может, и правда бежала.
— И тебе привет, — поправляю сумочку на плече и чувствую неладное. — Судя по тому, что ещё ничего меня так сильно за сегодняшний день не взбудоражило, то нет. Я ничего не видела.
Маша бьёт себя ладонью по лбу. С чувством так, словно изнутри ее раздирают противоречия. А потом загадочно говорит:
— Ну почему я всегда гонец плохих новостей?.. — причём это риторический вопрос, и задаёт она его, запрокинув голову к небу.
— Так, не поняла, — беру её за руку и протягиваю к себе. — Про какие плохие новости речь?
— Ох, подруга. Для этого тебе лучше сесть.
Мы таки заходим в кафе. Обе белее мела.
