— Что? — спросил я тупенько.
— Ты заставил это… слушаться!
Я пробормотал:
— Ну, разве что случайно. А что, это такое важное?
Она вскрикнула:
— Но… как? Как ты сумел? Что это такое?
Я сказал осторожно:
— Благодаря тому, что ваша милость освежили мне память, я припоминаю, что видел такие в замке нашего господина. Это все лишь детские игрушки, ваша милость!.. Дети по ним учатся движению небесных камней. По крайней мере так говорят благородные, хотя по мне это все дурь и сказки. В небе нет камней… вы хотите показать эту штуку тому чародею?
Она подумала, сказала с несвойственной ей нерешительностью:
— Пока не решила. Возможно, его нужно чем-то заинтересовать.
Я подумал, хотел смолчать, но тогда все насмарку, сказал осторожно:
— Ваша милость, я не знаю, как здесь…. но у нас мы ничего не скрывали от господ, ибо хозяева — они как родители. Больше знают, больше понимают, всегда помогут и подскажут. Они от нас тоже не скрывали, что хотят и что им нужно.
Она смотрела на меня с интересом, мне снова почудилось, что тщательно прощупывает мои мысли, я не напрягался, выстраивая защиту, напротив, расслабился и смотрю доверчивым бараньим взглядом, соглашаясь, что она умнее… ха-ха, женщина!.. и что я всерьез прислушиваюсь к ее прям святому для меня мнению.
Я услышал вздох, на лицо набежала тень. Глаза потускнели, она сказала усталым голосом:
— К сожалению, мои самые преданные слуги — Адальберт и Винченц, — хоть и умеют мои желания ловить на лету, а также выполнять, но не годятся для чего-то более сложного. Уэстефорд… усерден, но ограничен и глуповат.
Я увидел блеснувший шанс и сказал быстро:
— Ваша милость, у наших господ есть хороший способ наткнуться на умную мысль! Называется — постучать в дурака.
Она спросила вяло:
— Это как?
— А просто вызываете кого-то из слуг и спрашиваете, как поступить в каком-то случае. Если вам советует женщина — сразу поступаете наоборот, не ошибетесь! Что эти дуры понимают?.. Вот вы, ваша милость, вы ж не женщина, вы меня понимаете!.. А когда вам начнет советовать мужчина, то вы слушаете его дурости и видите, что хоть и чушь, но в этой чуши что-то есть, если погрести обеими лапами, но не как курица, что гребет от себя, а как умный зверь, что гребет к себе… Дурак, ваша милость, ничего умного не подскажет, зато может натолкнуть на умную мысль, ибо он прет совсем не в ту сторону, как умные люди, а истина обычно и лежит вдали от протоптанных дорог!
Она слушала со все большим интересом, долго молчала, я стоял, затаив дыхание. Свет, казалось, начал тускнеть во всем зале, но вспыхнули два светильника на столе. Обозначился прямоугольник двери, леди Элинор грациозно поднялась, под короткую зеленую стрижку ухитрилась скорректировать и фигуру, ставши еще более гибкой и опасно кошачьей.
— Иди за мной, — велела она отрывисто.
Я чувствовал, что она зла на меня за то, что приходится прибегать к моей помощи, пусть и как к дураку, перед коим не то бисер, не то для посыпания горохом, так что я прошел за нею, как чучундр, стараясь держать себя ее тенью, разве что без ярко выраженных вторичных признаков.
Дверь распахнулась сама, я сразу увидел в небольшой комнате скромный стол вплотную к стене, два кресла с высокими спинками, а когда переступили порог — в глаза бросилось большое зеркало в рост человека на боковой стене.
Дыхание мое сбилось, в зеркале отражаются напольные часы в деревянном корпусе, маятник мерно ходит вправо-влево, рядом невысокий стол с грудой невероятно крупных кристаллов: синих, зеленых, пурпурных, желтых — все размером с кастрюлю, явно не выкопанные, а выращенные, четырехугольная чернильница с роскошным гусиным пером и пара красных кувшинов с непривычно вычурным орнаментом из золота.
Все остальное на периферии зрения, у меня только впечатление некой античности, словно там в окна бьют лучи эллинского солнца, все светло, ярко, чисто и насыщено светом, а взгляд мой перебегал с часов на кристаллы и обратно.
Леди Элинор опустилась в кресло, лицо недовольно-брезгливое, все еще сердита на себя и даже чувствует униженной, что показывает один из секретов простолюдину. Я, как летучая мышь, что даже в темноте не заденет ни одну из протянутых нитей, скользнул к стене и встал слева от ее кресла. Если бы можно встать сзади, встал бы, а так только вытянулся и сделал вид, что я тоже мебель.
Она обернулась, круто изогнутые брови взлетели.
— Что спрятался?
— Да я ничо, — пробормотал я.
— Подойди к зеркалу, — велела она.
Я торопливо пригладил волосы.
— Да что мне его пачкать своим видом, ваша милость… Зеркало — это для благородных! Я и в озере на себя посмотрю…
— Подойди! — велела она строже.
— Как скажете, — вздохнул я. — Только недостоин я такой чести — в зеркало смотреться. Да еще в такой раме…
Она насторожилась и не сводила с меня сузившихся глаз, пока я подходил к зеркалу. Сердце мое колотилось, как у трусливого зайца, ноги подгибались.
Огромное, выше моего роста, в овальной массивной раме из темного дерева, покрытого дорогим лаком. Резьба сложная, барельефы в виде схваток, сцен охоты, пиров, разъяренных драконов и вздыбленных львов, темная поверхность зеркала загадочно поблескивает.
Леди сказала нетерпеливо:
— Стой перед ним, не отходи!..
— Щас-щас, — заверил я. — Волосы приглажу… У меня вихры торчат, да? Водой бы смочить малость… Ладно-ладно, в другой раз. И воротник поправлю, так лучше?.. Штаны помятые… может быть, сбегать вниз, пусть Хризия быстренько погладит?
— К зеркалу! — велела она грозно.
— Иду-иду, — заверил я. — Можно только, я боком, а то у меня с этой стороны морды вроде бы прыщ намечается. Чешется, покраснело, даже вроде бы начало дуться…
Она выругалась зло и шагнула в мою сторону, занося руку для хлесткой пощечины. Я набрал в грудь воздуха, собрался и сделал последний шаг, остановился в шаге от блестящей поверхности. Там отразился крепкий высокий парень с немножко бледным вытянутым лицом, тревога в глазах, глуповато приоткрытый рот, одет в старенькую, но чистую одежду простолюдина.
Леди Элинор держалась в сторонке, чтобы видеть мое отражение, но самой не отразиться. Мне показалось, что она разочарована до крайности. Даже сделала шажок ближе, всмотрелась в отражение, потом в меня, стараясь найти какие-то отличия. Я оглядел себя, повернулся и посмотрел на свою спину, выворачивая плечо, словно придерживал подбородком скрипку.
— Да, рубашка прохудилась, — согласился я горестно. — Ничо, Марманда заштопает… Она добрая.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
