мир и его историю в более широкой и менее европоцентричной перспективе, то, вероятно, заметим, что те, у кого татуировок не было, в меньшинстве. Если принять тезис Леви-Стросса о родстве татуировок и раскрашивания лица, окажется, что татуирование – антропологический корень древнего и современного макияжа. Татуировка, как и макияж, перекликается с идеей маски, создающей лицо, а не просто его закрывающей, и наделяющей его социальным бытием, человеческим достоинством и духовным смыслом. Иными словами, она несет в себе такой же творческий потенциал, как маска для актера, создающего образ персонажа.
Однако если маска на Западе приобрела определенные функции, будь то маска театральная или карнавальная, то к татуировке относились с презрением, начиная с обычая римлян татуировать рабов и преступников и заканчивая татуировкой как клеймом дезертиров, разного рода маргинальных субъектов и матросов, то есть людей, в том или ином смысле «нечистых», – не говоря уже об упомянутых номерах на руках узников нацистских концлагерей. С европейской точки зрения татуировка всегда оставалась приметой тех, кто вне «цивилизации», «низших» групп, живущих в других мирах, общение с которыми раньше считалось невозможным. Еще одна причина отвращения кроется в том, что татуировки часто воспринимались как источник и разносчик болезни и инфекции. И, пожалуй, в тех окутанных тайной и очарованием пиратских авантюр пограничных краях, где процарапываются эти кожные пейзажи, действительно возникает риск культурного и чувственного заражения.
Спустя много веков, когда татуировка считалась отличительным знаком вполне конкретных социальных групп, в последние десятилетия она перешла в разряд практик, которые кто-то сочтет эксцентричными, но которые считаются вполне «приемлемыми» и даже стильными, особенно среди молодежи. Называть это модой было бы не совсем корректно, потому что модные тренды постоянно меняются, а татуировка – нестираемый знак на коже; она, подобно шраму или родинке, становится частью нашей жизни.
Порой татуировка выступает как форма сопротивления коммодификации и стандартизации тела, требующих от нас гладкой кожи, стройности и «здорового» вида. И хотя выражение «мода на татуировки» – явный оксюморон из‑за резкого контраста между составляющими его словами, массовое распространение этой практики в современную эпоху и в условиях глобализации трудно не назвать «модой».
Во всех цивилизациях развились практики постоянных телесных модификаций: татуировки, порезы, проколы, деформация разных частей тела (носа, шеи, ушей, ступней) и даже современная «эстетическая» хирургия. Эти практики относительно болезненны, но обществом расцениваются как приемлемые. По сути, причиняемые ими болевые ощущения и физический ущерб отходят на второй план по сравнению с приятием со стороны общества, с функциями инициации или самопрезентации, выполняемыми некоторыми из этих практик.
В конце концов, даже те, например, кто сидит на диете, будь то из эстетических соображений или для здоровья, пытаются контролировать свое тело, оказывая постоянное и долговременное воздействие на работу организма, чтобы соответствовать сложившейся в обществе «норме». Именно это объединяет все модификации тела, которые нельзя назвать «одноразовыми» – в отличие от ремней для коррекции осанки, подушечек для увеличения объема бедер, какими пользовались женщины в XIX веке, или современных цветных контактных линз, создающих иллюзию изменившегося цвета глаз. Любая постоянная или «деформирующая» модификация тела кажется выбором на всю жизнь, раз и навсегда. Если татуировки и шрамы в некоторых обществах выступают как часть обряда инициации, после которого человек становится членом некой социальной группы и который маркирует его статус внутри этой группы, то диеты и эстетическая хирургия открывают нам дверь в тот реальный, воображаемый или даже утопический мир, где каждый из нас будет чувствовать себя свободно или знать, что другие его принимают.
Постоянные телесные модификации
Стило – инструмент с заостренным наконечником, применявшийся для писания на восковых табличках. Латинское слово stylus, от которого и происходит слово «стиль», метафорически обозначало способ написания или сочинения текста. Письмо зависит от стиля/стило, то есть от способности высекать знаки на странице, восковой табличке, листе бумаги или теле, причем стило оставляет на поверхности глубокие отметины, иногда даже пронзая ее. В знаменитой индийской эротической поэме «Гитаговинда», написанной в XII веке бенгальским поэтом Джаядевой, описывается тело, испещренное такими отметинами:
Твое тело покрывают царапины, нанесенные острыми ногтями в любовной битве, – словно строки в описании сладостной победы, начертанном золотом на изумрудной пластинке (Джаядева 1995: 90).
Маргерит Юрсенар в комментарии к поэме отмечает, что этот текст строится вокруг индуистского мифа об отношениях Кришны с гопи (девушками-пастушками) и что чувственные и плотские образы поэмы нельзя толковать в свете «утилитарного и племенного» значения мифа о плодородии. Важно иметь в виду, что этот миф повествует «непосредственно о наших ощущениях и усладах» (Yourcenar 1982: 182). Поэтому отметины и царапины, появляющиеся на теле в пылу любовного экстаза, дают выход глубинной, мощной чувственности. Письмена, начертанные ногтями и кровью, превращают тело в рукопись, и это важная часть подобной чувственной игры.
Индийский эротический миф и заключенную в нем идею письма можно спроецировать как на татуировки, так и на современную практику пирсинга. Мы говорим о модной практике, которую мало кто связал бы с письмом или чувственностью, скорее – с привлекательностью такого украшения, как серьги. Однако резонно задаться вопросом, ради чего женщины и мужчины всех возрастов добровольно подвергают себя своего рода пытке, сопряженной с болезненными ощущениями при прокалывании мочки или других участков уха, носа, бровей и прочих частей тела, включая гениталии, а затем вставляют в эти специально проделанные отверстия украшения, драгоценные камни, кольца из золота и других металлов. В этой моде, несомненно, присутствует элемент чувственного наслаждения. И любители пирсинга первыми скажут, что сам акт прокалывания, особенно некоторых участков тела, вызывает прилив мазохистского наслаждения, повторяемый затем всякий раз, как в отверстие вставляется украшение.
Как и татуировки, пирсинг составляет часть обряда инициации во многих культурах, где драгоценные камни или украшения на лице или теле указывают на социальный статус человека, его возраст и роль в обществе. В действительности пирсинг имеет характер инициации и в обществе, следующем моде. Конечно, мы прокалываем уши просто потому, что хотим носить украшения, которые нам нравятся. Однако нельзя совсем упускать из виду чувственный компонент боли: если при прокалывании уха или пупка он ничтожен, то в других случаях выходит за пределы мазохизма.
Поэтому татуировки и пирсинг – способы писать на теле. Последовательное и часто маниакальное накопление таких нестираемых знаков, периодически ритуально вырезаемых на теле, следует логике «бриколажа», если воспользоваться понятием, которым Леви-Стросс определял практики, где скопление знаков приобретает уникальный смысл, не зависящий от функциональных, практических и эстетических причин их появления (Lèvi-Strauss 1966). Бриколаж проколов на теле – это свод правил, диктуемых конкретным человеком. Это своего рода синтаксис, который
