не нужна?
Я перевела на неё заплаканные глаза и покачала головой.
— Вы уверены?
Я затравленно кивнула несколько раз, потому что не представляла, что вообще может быть из этой ситуации.
Я просидела, наверное, всю ночь в кресле напротив койки Альберта.
Когда рассвет начал тускло блестеть за окном, Альберт поморщился, взмахнул рукой, срывая новую капельницу.
Я знала, что его капают, чтобы привести в чувство и капают то, что выводит алкоголь. Я не думала, что у него была белая горячка, да, ему до этой белой горячки пить и пить в нём, блин, сто с лишним килограмм живого веса, явно четыре бокала вискаря на дне рождении внука не могли сыграть такую фатальность. Но я же не знала, сколько он потом выпил. Я же не знала, что его так переклинило, что он вынес машиной ворота.
— Какого черта? — Хрипло спросил Альберт, поднимая руку и пытаясь зажмурить глаза.
Я всхлипнула, и здесь он перевёл на меня уже более осознанный взгляд.
— Ален, что случилось?
А у меня губы тряслись.
— Я вчера конкретно перебрал, да?
Не могла ничего сказать, что я ему должна была сказать? Да, по идее, все так и было, но я зачем-то медленно встала.
Ноги кололо иголочками от того, что мышцы сводило судорогой периодически.
Я медленно встала и подошла к койке, стянула с плеч бежевый худик, оставшись в сорочке с рваными лямками.
Губы тряслись, по щекам бежали слезы.
Капали на грудь, оставляя тёмные влажные следы.
Я сбросила худик с плеч прямо на пол и стала медленно поднимать сорочку вверх.
Я её поднимала до тех пор, пока не показался живот, а на животе красно-буроватые пятна от его пальцев.
— Ален... — Хриплым низким голосом с нотами паники произнёс Альберт, а у меняещё сильнее задрожало все тело.
Я поднимала сорочку ровно до груди, чтобы он все видел, чтобы видел то, что он натворил.
— Ален, я не мог…
И на этой фразе меня прорвало.
Я запрокинула голову назад и заскулила.
— Ален, ты же не хочешь сказать, что я тебя изнасиловал? Ален? Аленушка.
32.
Я стояла, смотрела на Альберта. И меня выворачивало.
Ненавидела.
За то, что отключиться посмел. До чёртиков меня перепугал.
За то, что ворота вынес. Напал, сорочку порвал любимую.
Изнасиловать хотел.
— Ален. Ален, пожалуйста, скажи мне, что я не успел, — хрипло произнёс Альберт, пытаясь сесть на кровати, но у него не вышло, потому что зацепился рукой за капельницу и чуть не опрокинул на себя стойку. — Алёнушка, родная моя, любовь моя, девочка моя, скажи мне, что я не успел! — с какой-то хмельной паникой, граничащей с истерикой произнёс Альберт и протянул ко мне свою руку.
Я сделала шаг назад, плакать не переставала.
— Ален, я не мог же, нет. Да, бухой был, но не настолько, чтобы против силы тебя взять. Я бы скорее приехал и уламывать тебя, начал мурлыкать. Да не мог я такого сделать, Алёна. — Быстро, сбивчиво говорил Альберт, а я качала головой, чтобы понял, что мог.
— Ворота.
— Ворота вынес, помню, твою мать, как ворота вынес, помню. Все помню, взбесило, что с этим мелким уехала, сбежала от меня, бросила меня, одного меня бросила, думал, приеду поймаю эту тварь за шиворот нахрен выкину из дома, чтоб никто не смел к тебе прикасаться.
Я облизала губы, нижняя треснула прям посередине, и противно кровила при каждом касании языка.
Больно было, и кислый металлический привкус в рот попадал.
— Но я не думал, я не собирался. Ален, я не собирался. Бешеный был, да, звонил, ‘долбил в домофон. Потому что ключи, твою мать, найти не мог. А ты не открывала.
Я думала, занята так, что не открываешь. Но я не думал. Я не планировал!
Альберт часто сглатывал, как будто бы вот-вот его стошнит.
— Алёнушка, скажи, пожалуйста, что я не успел, ну пожалуйста, я тебя умоляю, ножом режь меня, только скажи, что не успел.
В глазах лютое отчаяние, настолько явное, что у меня от этого только слезы сильнее текли.
Кобель проклятый.
Господи, я его так любила, все дерьмо, которое было у нас с ним вместе, пережила.
Мандарины эти чёртовы вспомнила. И когда первые деньги появились, он повёз меня в Москву гулять, покупки делать. Размахивал кошельком хмельно, пьяно. Со всей открытой душой.
Я же все помнила.
Я помню каждую клеточку его тела, на ощупь даже помню, пальцы чувствовали касание. Помнила, как он, засыпая, начинает посапывать, а потом храпит.
Я без этого чёртова его храпа первые месяцы с ума сходила. В какой-то глупости наивной сама себя корила — вот надо было, Алёнка, записать, что Альберт храпел по ночам, сейчас бы легче было засыпать.
Я твою мать, его так любила.
Что света белого не видела без него.
В рот ему заглядывала.
— Алёнушка, Алёна. — Альберт все-таки дёрнулся с койки, постарался сесть, но его повело. Он схватился жёсткими пальцами за край кровати выровнялся, а я сделала шаг назад, наступила беговыми своими кроссовками, в которые по инерции вступилась в коридоре на худик. И прикрыла глаза. — Ален, я не хотел.
Ален, прошу тебя, Алёнушка, честное слово, я не хотел. Я, правда, не хотел. И я взбесился. Я думал, что он где-то дома, а ты с ним. А я ж тебя люблю. Я же не хотел, чтобы кто-то с тобой.
Кто-то со мной — он не хотел, а то, что кто-то с ним, ему было нормально?
Душу мою над огнём жарил, изгилялся полгода, как только мог заботу свою хреновую предлагал пока я подыхала среди дорогой посуды, льняных салфеток и чёртовых растений.
Заставляла себя, вставала, шла в теплицу, а хотелось лежать, кричать.
— Алёнушка, пожалуйста, я тебя умоляю. Просто скажи мне, что я ничего тебе не сделал. Просто скажи, что я неудачно подхватил тебя.
Я шмыгнула носом, он вообще не дышал, в голове столько шума было, что я не была уверена, что достаточно хорошо понимаю все, что сейчас нёс Альберт.
— Ален, я же помню, что я в сознании был, а когда понял, что с тобой никого, я вдруг решил, что вот он, мой шанс. Я приехал. Ты дома сонная, мягкая. Одна, значит не предала, значит ты моя Алёнушка. — Чуть ли не простонал Альберт и оттолкнулся от кровати, сделал шаг и стал медленно опускаться
