Содрогнулась, понимая, что пойдёт день наперекосяк.
Вытащила мобильник.
Отключила.
Ложась в постель, я уже знала, что, как раньше теперь не будет, не может, а по-новому.
А по-новому я придумаю, как сделать обязательно.
Ведь не зря я целые полгода вытравливала его у себя из сердца.
34.
Зина приехала накануне полудня, когда я, промучившись несколько часов то ли сном, то ли бредом все же встала и стала потихоньку убираться на первом этаже.
Совсем не видела, что Альберт снёс с маленького преддверного столика вазочку с записками для гостей. Милые, ничего не значащие конвертики, в которых лежало по леденцу. У вазы раскололся бок. А записки лежали ровным слоем у подножья столика.
— Это что здесь? Это что? — Заикаясь, произнесла Зина, заходя в дом.
На улице работали двое мужчин, они привезли сайдинг и пытались в старый каркас запихать новое железо.
Я смотрела на это с долей скептицизма, а счёт приложила к письму, которое отправила электронкой Альберту, пусть оплачивает.
— Это отец. — Произнесла я, вытаскивая швабру из ведра. Прошлась по второму кругу в изножье лестницы и подняла глаза на дочь
— Мама, что произошло? — Вздохнула Зина, прикладывая ладонь к губам.
— Ничего особенного, отец приехал ночью. Вынес ворота, вынес дверь.
Изнасиловал меня, я его ударила, он отключился, и сейчас он в больнице.
Зина взмахнула рукой, ища где-нибудь поблизости стул, но промахнулась мимо маленькой газетки. И чуть не загремела на пол.
Я не собиралась ничего скрывать.
Если Альберт считал, что мне у меня язык не повернётся сказать всю правду, то он глубоко ошибался.
Я если сейчас промолчу, то ещё через полгода он приедет и доделает своё дело до конца.
И ладно, если он просто изнасилует, а не грохнет меня в пылу вот такой вот горячки.
— Мама, мама. — Тихо прошептала Зина и закачала головой. — Мамочка, моя Мамочка.
Она потянулась руками ко мне, но я прикусила губу и покачала головой.
— Поэтому теперь у вас есть отдельно мама, отдельно папа, никакой игры в счастливую семейку Флинстоунов больше не будет.
— Мама, он что, действительно, мам? — Затряслись губы у Зины.
Я не стала ничего говорить, отвернулась и пошла на кухню.
Зина медленным шагом следовала за мной.
— Мам, как он мог? Ну, он же, я не знаю.
— Увидишь, спроси, утоли своё любопытство.
Я всучила дочери стакан с водой, и она, клацая зубами по стеклянному ободку, жадно все выпила. Вернула посуду и глаза зацепились за следы пальцев на моём запястье.
И у дочери бешено забилась венка пульса.
— Мамочка, — тихо произнесла она, стараясь прийти в себя, но я только скривила тубы и мотнула головой.
— Не надо никаких мамочка, не надо никаких папочка, я тебя умоляю. Мне изначально эта идея казалась бредовой, что отец пытается каким-либо образом, всеми возможными путями создать иллюзию того, что ничего не было. Все было, мы развелись, у него есть другая женщина, которая от него беременна. Пусть он теперь этим и занимается.
— Ты на него заявление написала?
— Напишу! — Произнесла я строго и отвернулась. Мне только жалости сейчас чужой не хватало. Ненавидела. Жалость всегда пахла первыми нарциссами и какой-то брагой, которая автоматически убивала весь цветочный аромат.
Я развернулась к дочери спиной убирая в посудомойку стакан, и в этот момент Зина качнулась, обняла меня со спины и уткнулась носом между лопаток.
— Мамуля, милая моя мамочка. Мам, ну я не знаю, ну, может быть, тебе съездить куда-то отдохнуть или ещё что-то.
Меня почему-то очень больно во всей этой ситуации всегда резала тема того, что как бы дерьмово мне не было от дочери я ни разу не услышала фразу: «мамочка, ну ты приедь, хотя бы на недельку поживи у меня».
— Нет, Зин, спасибо. У меня здесь очень много дел. Послезавтра у меня эфир на телевидении. Поэтому давай ты как-то сопли соберёшь. И не будешь ходить и сетовать на то, что, как такое могло произойти. Это произошло как раз-таки закономерно, это произошло, потому что кто-то охамел от вседозволенности, кому-то очень скучно живется, поэтому давай мы с тобой как-то сейчас выйдем из этой петли разговора. И обсудим то, из-за чего ты приехала.
— А я просто приехала, потому что ты трубки не брала.
— А зачем ты мне звонила?
— Сказать, что папа в бешенстве, вечер до конца не досидел, собрался, уехал.
Злой как черт.
— Ну вот а я уже спала, когда ты мне звонила, поэтому я не знала, что он злой, как черт, поэтому я, как идиотка, пыталась его успокоить. Я, перепугавшись, думала, что у него белая горячка, что он сошёл с ума, что что-то не то произошло у него и как идиотка, вместо того чтобы первой попавшейся вазой зарядить ему в голову, я его пыталась успокоить. Но успокаиваться, как ты понимаешь, он не собирался.
Я развернулась в кольце рук дочери и посмотрела ей в глаза.
— Так что давай. Мы не будем на этом заострять внимание. Если хочешь, мы можем с тобой попить чай. Я вытащу земляничное варенье домашнее.
Я специально старалась говорить на отвлечённые темы для того, чтобы сейчас ещё и при дочери не рассопливиться и не увидеть в её глазах вот этого сочувствия.
В жопу сочувствие, сочувствие, оно не так проявляется, не грустными глазками.
Сочувствие проявляется хотя бы элементарно тем, что не делается постоянно больно, не вспоминается постоянно о том, как было хорошо, пока вы с папой были вместе и как плохо сейчас, но ты посмотри, присмотрись, может быть, папа не такой плохой, видишь, он же за тобой бегает, значит, он тебя любит.
Только у меня любовь не вязалась с беременной девкой.
Зина осталась на чай, и достали варенье.
Оно сверху засахарилось. Но земляники всегда почему-то катастрофически мало, и это варенье в нашей семье ценилось на вес золота, поэтому каждая из нас сидела давилась, но ела. А когда я наконец-таки отправила Зину домой то на корне языка расплылся вкус прогорклого масла.
Наверное, я так ощущала отчаяние.
Но надолго его не хватило, потому что звонок Насти привёл меня в чувство.
— Ален, ну ты как, как погуляли? Слушай, надо обсудить детали эфира. Ты же не передумала, правда?
35.
Я не передумала.
— Настя, все будет хорошо, — произнесла я и вздохнула, присела
