Немного погодя до нее донесся предсмертный хрип коня: Роберт перерезал горло несчастному животному, спасти которое уже было невозможно.
– О! – невольно воскликнула она.
Роберт подобрал оброненный ею плащ и направился следом за ней. В его медленной походке сквозила угроза. Арабелла поспешила скрыться в кибитке. Роберт стал впрягать Одиссея, затем привязал Сарацина на длинный повод, чтобы тот мог трусить за кибиткой следом.
Арабелла наблюдала за ним из-за занавески. Вдруг он подошел к двери, и она услышала, как лязгнул замок. Бросившись к двери, она стала колотить в нее кулаками.
– Выпусти меня!
Ее возмутило то, что он запер ее. Более того, ей казалось, что, обрекая ее на заточение, он преследует какую-то злодейскую цель.
– Я сворачиваю с дороги! – крикнул он ей. – Может быть, у нас еще есть шанс спастись. Держись крепче!
Кибитку тряхнуло, а когда она сорвалась с места, стало швырять из стороны в сторону. Они быстро спускались с холма. Арабелла с опозданием отреагировала на предостережение Роберта и теперь билась то об одну стену, то о другую, едва успевая выставить руку, чтобы смягчить удар. Когда кибитка так сильно накренилась, что, казалось, она вот-вот опрокинется, Арабеллу отшвырнуло на кровать.
– Черт бы его побрал! – сквозь стиснутые зубы злобно процедила она, ухватившись за деревянную спинку.
Она дрожала от страха, вспоминая, что случилось только что на дороге. А ну как этот человек действительно был не один? И в то же время ее трясло от негодования, потому что цыган осмелился поднять на нее руку. Вскоре они достигли подножия холма, и кибитка покатилась медленнее, подскакивая на крупных валунах; послышался плеск воды – видимо, они переезжали вброд ручей.
Арабелла с трудом поднялась на ноги и заковыляла к двери.
– Выпусти меня сию секунду! – снова потребовала она.
Роберт не ответил.
Через минуту она опустилась на колени перед дверью, затем повалилась на пол и заплакала от полного бессилия. Казалось, эта авантюра не сулит ничего, кроме гибели для них обоих.
Незаметно она задремала. Кибитка плавно катилась в темноте. Плеска воды больше не было слышно, потому что они давно миновали русло ручья.
Очнувшись от полусна, она поползла по полу в дальний конец кибитки, приняв жестокое решение.
В одном из сундуков, в искусно инкрустированном кипарисовом ларце, хранилась коллекция старинных ножей в кожаных ножнах – добыча какого-нибудь крестоносца, привезенная с Востока. Ножи были так остры, что перерезали волос. Роберт не раз предупреждал ее, чтобы она обращалась с ними осторожно. Это оружие было предназначено для того, чтобы убивать – перерезать горло в мгновение ока или войти в сердце между ребер так быстро, что жертва не успеет ничего понять.
Арабелла открыла крышку и аккуратно достала нож, вытащила его из ножен и завернула в кусок полотна, попавшегося под руку. Вернувшись к кровати, она засунула нож под ковер, так чтобы торчала только рукоятка. Теперь она могла легко дотянуться до него и схватить, едва Роберт откроет дверь.
Мучаясь жаждой мести, ненавистью и предвкушая ужасную картину расправы, когда она вонзит нож в горло Роберта, Арабелла неожиданно для себя провалилась в глубокий сон, что в последнее время бывало с ней довольно часто.
Она проспала много часов, а проснувшись, обнаружила, что занавеска на окне чуть-чуть отдернута и внутрь пробивается дневной свет.
Еще через миг она увидела, что цыган стоит на коленях возле кровати и держит в руках спрятанный ею нож. Его рукоятка была обращена к ней. Роберт словно предлагал ей взять нож и воспользоваться им так, как она задумала. Выбор оставался за ней.
Арабелла в страхе отпрянула и протестующе замахала руками, как будто лезвие было направлено на нее. Взгляд Роберта был холоден и невозмутим. Она не смогла прочесть в его глазах ни любви, ни ненависти, ни сожаления, ни укоризны – ничего, что говорило бы о том, какие мысли бродят у него в голове, какие чувства овладели его сердцем.
– Убери его, – тихо попросила она и расплакалась, отвернувшись от Роберта.
Она готова была сквозь землю провалиться со стыда, точно нанесла ему удар, гораздо более серьезный, чем тот, который задумала, перед тем как заснула.
Арабелла слышала, как он подошел к сундуку, открыл крышку и убрал нож. Когда она оглянулась, он уже снова стоял возле кровати. Она села, но взгляд Роберта стал предостерегающим – он не хотел, чтобы она прикасалась к нему, отвергая любую попытку примирения. Руки у нее безвольно опустились. Она вцепилась в спинку кровати так, что побелели костяшки пальцев.
– Никто никогда не обращался так со мной, – прошептала она, но не добилась ответа. Его лицо по-прежнему оставалось бесстрастным. – Никто не поднимал на меня руку.
Только теперь она заметила, что его рубашка и штаны залиты бурой засыхающей кровью. Чья она? Человека или животного? Впрочем, и убитый всадник, и его конь теперь далеко. Они ехали, не останавливаясь всю ночь.
– Это была не ярость, – ответил Роберт. – Я сделал это от страха за тебя. Он мог быть не один.
– Он был один.
– Мы этого не знали. Мы до сих пор этого не знаем. Он мог выехать на разведку или отстать от своего отряда.
Теперь на его лице блуждала мрачная усмешка. Она не привыкла к такому его выражению и неверяще покачала головой.
– Ты видел кого-нибудь еще?
– Мы сразу свернули с большой дороги, если ты помнишь, и довольно долго ехали вдоль ручья, чтобы не оставить следов. Я даже не остановился, когда рассвело, дабы как можно дальше убраться от того места… Арабелла…
Она подняла на него глаза.
– Что?
Он молчал, и она схватила его за руки, прижала их к своей груди и тихо вымолвила: – Ты простишь меня? Он печально усмехнулся.
– Несколько часов назад ты хотела убить меня. Интересно, а что было бы, если бы я вошел сюда раньше? Неужели ты могла бы убить меня, Арабелла?
Она выпустила его руки, потупилась, и в тот же миг по ее щекам заструились горькие слезы, которые теперь казались по-детски смешными и глупыми. Она ведь действительно собиралась убить его, думала, что сумеет это сделать.
– Я не знаю, – прошептала она. – Ты бы все равно не допустил этого.
– Отчего же? Если ты и вправду так сильно ненавидишь меня… я мог дать тебе убить меня.
Арабелла бросилась на кровать. Ее душили рыдания, она ненавидела себя, проклинала за глупость и слабость.
– Прости меня, прости… – повторяла она, задыхаясь от слез и впиваясь зубами в подушку.
Она услышала, как он направился к двери. Он вполне мог бы забрать сейчас лошадей и оставить ее запертой в кибитке. Тогда ей грозила бы голодная смерть или, что еще хуже, ее могли найти какие-нибудь разбойники.
