обхватывают мои бедра, затем опускаются по бокам, как будто он не может решить, куда их деть.
— Пожалуйста, постарайся помочь мне сохранить хоть какое-то подобие достоинства, — ругаюсь я.
— Прости. Мне жаль. Я не смеюсь над тобой, клянусь, — горячее дыхание Винсента касается точки моего пульса. Я стараюсь не дрожать. — Я смеюсь, потому что, если не буду смеяться, взорвусь. У меня никогда так быстро не вставал.
Я чувствую, как щеки начинают гореть, а тепло разливается между ног.
Я опускаюсь к нему на колени, потому что, конечно же, Винсент просто шутит, но смех в горле немедленно превращается в пыль.
Он на самом деле твердый.
Винсент возбужден, прижат как раз в том месте, где мог бы проскользнуть в меня и жар его тела просачивается прямо сквозь джинсы, отчего я тут же становлюсь унизительно влажной.
Винсент стонет.
Я вздрагиваю и откидываюсь назад. Он снова стонет.
— Я ведь не делаю тебе больно, правда? — нервно задаю вопрос. — Я не такая уж маленькая.
— Идеальная, словно была создана именно для меня, — говорит Винсент. Его глаза опускаются вниз, следуя за вырезом боди, а затем снова встречаются с моими. Он прикусывает губу, пытаясь спрятать улыбку. — И твои сиськи выглядят феноменально.
На мгновение комплимент меня задевает, но затем я узнаю в этих словах собственные.
Я замираю.
— Ты слышал…
— Все в порядке. Каждый поддерживает себя перед зеркалом в ванной.
Долгий сдавленный стон унижения, который вырывается из моего рта, звучит как предсмертный вопль животного. Я отпускаю его плечи и прячу лицо в ладонях.
Если бы только кто-то мог просто пойти и убить меня прямо сейчас, то было бы здорово.
Винсент нежно берет меня за запястья и опускает руки между нами.
— Ты можешь, пожалуйста, положить конец этим страданиям и поцеловать меня? — ворчу я.
Винсент выдыхает смешок, улыбка душераздирающе нежна.
Сначала его губы касаются моей щеки. Он целует ее один раз, нежно, прежде чем переместиться на другую сторону моего лица, чтобы сделать то же самое со второй щечкой.
Я сижу очень тихо, глаза закрыты, а сердце застряло где-то в горле, пока он медленно прокладывает дорожку вверх к моему лбу, затем вниз по переносице, останавливаясь, чтобы запечатлеть нежные поцелуи бабочки на веках, прежде чем возобновить путь ко рту. В последний момент, когда я уверена, что он прекратит эту пытку и поцелует меня как следует, Винсент опускается ниже челюсти и прижимается твердым, влажным поцелуем к точке, где бьется пульс.
Я издаю отрывистый и довольно унизительный стон.
— Винсент, — умоляю я.
— Нетерпеливая, — вздыхает он.
Парень приподнимает подбородок и, наконец, я целую его — с открытым ртом и жадностью.
Божественно. Это музыка, и поэзия, и любая другая преувеличенная метафора, которую я когда-либо слышала о поцелуях. Губы Винсента так знакомы, что щемит сердце. Прикосновение языка к моему такое мягкое, нежное и одновременно голодное, что желудок скручивается от жара.
— Счастлива? — он шепчет мне в губы.
— Не беси, — шепчу я. Но ответный поцелуй говорит «да». Я осторожно провожу ногтями по его груди, раскрывая мягкий хлопок рубашки. Винсент вздрагивает под моими руками и крепче сжимает бедра, притягивая вперед, пока мой таз не прижимается к его животу.
Мне нравится, как он обращается со мной. То, как направляет меня, как ему нравится. Есть что-то захватывающее в его силе и непредсказуемости желания. Это не похоже на грязные грезы наяву перед сном и необходимость придумывать весь сюжет самостоятельно.
Я не одна. Он здесь. Настоящий.
Так приятно желать и быть желанной. Я могла бы утонуть в этом чувстве.
К сожалению, тело не уловило метафор, проносящихся в голове — в какой-то момент мне нужно вынырнуть, чтобы глотнуть воздуха. Когда отстраняюсь, чтобы перевести дыхание, меня поражает открывшееся зрелище: красная помада размазана по всему лицу Винсента, буквально от носа до подбородка.
Это так поразительно и грязно, так непристойно, что я давлюсь смехом.
— Что? — требует Винсент, чуть сильнее сжимая ладони.
— У тебя помада, — я обвожу рукой его рот.
Он выгибает бровь.
— У тебя тоже.
Я задыхаюсь, натягиваю рукав на руку и яростно тру. Винсент смеется.
— Заткнись, — умоляю я. — Двенадцать часов стойкости, ты никогда не отмоешься самостоятельно.
— Следует написать отрицательный отзыв.
Я усердно вытираю уголки его рта.
— Теперь лучше? — ворчит Винсент, сохраняя серьёзное лицо, пока я тру его губы.
— Да, намного лучше, — ворчу я. — Извини, я устроила беспорядок.
Винсент переносит вес тела обратно на руки и позволяет ухаживать за ним. Я кладу одну руку ему на затылок, удерживая на месте, пока вытираю рот рукавом.
— У тебя такие мягкие волосы, — снова ворчу, ощущая зависть. — Ты правда не пользуешься кондиционером?
— Ты заглядывала в мой душ?
— Конечно заглядывала. Я же предупреждала, что так и сделаю.
Если Винсент замечает, что я провожу большим пальцем по изгибам нижней губы больше необходимого, он не упоминает об этом. Но издает тихий, довольный вздох и закрывает глаза, когда моя другая рука — та, что лежит на глупо мягких волосах — начинает двигаться, пальцы сгибаются, так что ногти вырисовывают медленный ритм на его коже головы.
Винсенту требуется мгновение, чтобы снова приоткрыть веки, когда я отпускаю его.
— У меня все лицо в помаде? — хрипит он.
— Почти, — подтверждаю я. — Прости, я же говорила, что развела беспорядок.
Винсент издает низкий грудной стон.
— Скажи это еще раз.
— Что? Прости? — сознание поражает меня. — Или что я развела беспорядок?
Он проводит языком по зубами, отчего меня кружится голова.
— Ты, — я обвиняюще прижимаю палец к его груди, — грязный мальчишка.
— Это все ново, — говорит он, выставляя ладони в знак защиты. — Грязные разговоры никогда не действовали на меня так, но ты и проклятая поэзия…
— Тогда, может быть, стоит продолжить разговор, — говорю я, стараясь, чтобы это прозвучало страстно. Винсент фыркает.
— Учитывая наш послужной список в области общения? Да, думаю, это хорошая идея.
Смех клокочет у меня в горле. Винсент ловит его крепким поцелуем. И тогда я больше не смеюсь, потому что единственное, что существует в мире — это тепло его губ на моих. Пальцы снова зарываются в его волосы, и Винсент отвечает тем же жестом, поглаживая одной рукой вдоль моей спины, от плеча, трапециевидной мышцы, к изгибу задницы. Через долю секунды после того, как я думаю, что заплатила бы много денег за то, чтобы он сжал меня там, Винсент протягивает руку и делает это я так сильно, что я невольно издаю стон.
Он стал ещё тверже. Не думала, что это возможно.
И вдруг никаких сомнений
