несколько часов назад ничего из этого великолепия не было, а теперь дыхание от увиденного захватывало и глаза метались от одного к другому, не в силах налюбоваться праздничным и стильным убранством.
— Неужели ты всю эту красоту за ночь успел сделать? — восхищённо ахнула, крутя головой из стороны в сторону и рассматривая каждый угол. — Как⁈
— Не спалось, — пожал он плечами как ни в чём не бывало и, кивнув на стул рядом со Львом, поднялся, чтобы накрыть завтрак ей. — Садись. Чай или кофе?
Она мгновенно перевела взгляд на него, вычленив для себя самые важные слова.
Не спалось? Почему? Из-за… Из-за того, что между ними случилось вчера⁈ Его также как её проняло? Тоже зацепило, да?
Сердце замерло в робкой надежде, но Степанова не спешила обмануться, хотя, чего скрывать, очень хотелось.
Ещё ночью она бы уверенно сказала, что, да, так и есть, проняло-зацепило-накрыло, потому что видела его реакцию на происходящее между ними своими глазами, а сейчас… Он снова был невозмутим, непоколебимо спокоен и даже отстранён, словно никаких искр, тяги, влечения ночью не было, словно… Словно ей предвиделось. А может… Может и правда предвиделось? Может, она просто хотела принять желаемое за действительное и на самом деле её только одну так от одного разговора со взглядами прошибло, а Булат…
Присмотрелась к нему внимательнее. Да, похоже действительно так и было. Показалось… Он был к ней абсолютно равнодушен и если и смотрел, то без единого намёка на какие-либо эмоции. Не как на пустое место, конечно, но и без почудившегося ей ночью пламени. Хотя чего она ещё ждала? На что надеялась, вообще, глупая⁈ Всё по классике — сама придумала, сама поверила. Ничему жизнь не учит всё-таки.
26
Горечь с разочарованием тут же затопили по самую макушку, вытесняя другие эмоции. Уже и вид ёлки с украшениями не радовал, как ещё минуту назад. И удовольствие от позднего пробуждения сменилось на непонятную тоску. И вздохнуть захотелось грустно-грустно, чтобы досада хотя бы таким способом отпустила, но вместо этого у неё получилось заставить себя слабо улыбнуться.
— А можно мне тоже какао?
— Можно.
Отвернувшись, мужчина принялся хозяйничать на кухне, а Марина, сев на предложенное место, попыталась уговорить себя не реагировать так остро. Не принимать его отчуждённость так близко к сердцу. Не расстраиваться и не обижаться. Последнее, вообще, было откровенной наглостью. Он им так помог, а она напридумывала лишнего и теперь ещё губы дуть собирается. Как капризная пятилетка, ей Богу. Понимала же всё прекрасно. Знала, что к нему гости вот-вот приедут и не спалось ему скорее всего из-за этого, а не из-за неё. Новый год же на носу и… Им с Лёвиком пора знать честь, да.
Настроение окончательно рухнуло ниже плинтуса и даже вкусный завтрак с ароматным какао не вернули его на прежний уровень. Голову, помимо Сабурова, занимала ещё и неотвратимость возвращения домой. К мужу. К сожалению, ещё не бывшему. О том, что там их будет ждать, думать не хотелось. Впрочем, как и в принципе, из тепла, покоя и защиты, царящих здесь, куда-либо уходить. Особенно в неизвестность и постоянную тревожность вновь оказаться ночью в мороз с ребёнком на руках или что ещё похуже… Была бы возможность, причина, повод, то осталась бы здесь, в этих стенах, на веки вечные. Так хорошо тут было. С ним, Булатом, даже таким отчуждённым, как сейчас, хорошо.
— Я посмотлю в окно, плиходил Дедушка Молоз за письмом или нет, — наевшись, заявил сын, вырывая из угнетающих мыслей.
— Ты не забыл, что нужно сказать? — спросила больше на автомате, чем осознанно.
— Спасибо, дядя Булат! Очень вкусно!
Сабуров, тепло ему улыбнувшись, кивнул и ребёнок, довольный, помчался к окну.
Наблюдая за тем, как Лев, привстав на носочки, выглянул наружу и забавно сморщился от яркого солнечного света, девушка тяжело вздохнула и отставила кружку с недопитым какао. Откладывать неизбежное дальше смысла не было никакого.
— Булат… — позвала неуверенно и, дождавшись, когда мужчина повернётся к ней, неловко начала: — Скоро уже обед…
— И?
Ей показалось или он напрягся? Будто заранее знал, на что она намекала, и ему эти намёки очень не нравились. Быть может… Степанова мысленно себя одёрнула. Нет, стоп! Никаких «показалось» и «может»! Хватит уже видеть то, чего нет! Сколько можно уже? Только себе же самой хуже делает!
— Ты… Эм… Тебя не затруднит вызвать нам такси до ближайшей остановки и одолжить денег на два билета? — от собственной финансовой, пусть и временной, но всё же несостоятельности гордость уязвлённо фыркнула и возмущённо заворочалась, протестуя. — Как думаешь, ходят сегодня автобусы до соседних посёлков или…?
Девушка не успела договорить, потому что Сабуров неожиданно громко поставил свою кружку на стол, заставив её невольно вздрогнуть, и резко отчеканил:
— Никакого такси! Не пущу!
И замолчал. Тяжело так замолчал, всем видом давая понять, чтобы она выкинула эти мысли из головы и больше никогда ни о чём подобном не думала, в его присутствии так особенно. А Марина, не ожидав такой реакции, на некоторое время и, правда, забыла о чём говорила ещё минуту назад и какие планы на ближайшие часы строила. Сидела, неотрывно смотря на него, и растерянно хлопала глазами, а молчание между тем затягивалось, добавляя в повисшую в воздухе недоговорённость двусмысленности.
— Сам отвезу, — в конце концов, будто нехотя процедил мужчина, когда тишина уже стала давить на уши. — Дай знать, когда будете готовы
На неё он при этом не смотрел. Степанова же в свою очередь с него глаз не сводила. Всё осмыслить старалась. Понять его. Да только потерпела поражение, даже не начав.
— А это удобно? — спросила кое-как собрав мысли в кучу. Не то что бы она была против провести рядом с ним лишние полчаса, но всё же. — У тебя ведь гости… Новый год скоро.
Будат неопределённо дёрнул плечом, оставляя её вопрос без ответа и больше не вымолвив ни слова. Так и закончили завтракать в молчании. Благо Лев спасал от неловкости, болтая за троих обо всём, что в голову придёт. Правда, услышав от неё, что пора собирать свои вещи и возвращаться домой, заметно погрустнел, не на шутку расстроившись, и тоже замолчал. Без капризов, проявления характера и очевидного недовольства. Стойко, терпеливо и с несвойственным для пятилетнего ребёнка смирением. От этого, осознания того, что ему спокойнее в чужом доме и в компании едва знакомого человека, чем рядом с отцом и его понурого вида с печальными глазками девушка сама затосковала пуще
