святое. Не всякий, имеющий деньги, может сметь называться благотворителем! Это храм, в котором присутствует Бог и в который надобно входить с чистым сердцем. Но справедливость требует, чтобы Виельгорский, который выдержал две недели, в надежде сделать добро, получил награду за свое усилие. Эти две недели будут исключением из общего правила. Также и государыне императрице, которая была чрезвычайно довольна нашим экзаменом, угодно было утешить великого князя достойным его образом; почему и положено, чтобы за этот экзамен каждый из трех получил право сделать добро. Само по себе разумеется, что Виельгорский, сверх общего права с другими, имеет еще и собственное, им самим выслуженное.
Из тона, с каким до сих пор было писано письмо мое, Ваше величество могли сами заметить, что оно писано не для одних Вас; я прочитал его великому князю. Кажется, что оно произвело хорошее действие. Теперь у нас началась ваканция2: она продолжится до 15 августа. В это время будем только повторять старое и заниматься особенно чтением, на которое будут посвящаемы утренние часы. Будем читать французские, русские и немецкие книги, но еще просто занимательные; между прочим, однако, и статьи из «Илиады». В Гомере много привлекательного для детей. Я ничего так не желаю, как вселить в великом князе охоту к чтению. До сих пор еще не было и начала ее. Боюсь, чтобы пристрастие к военному не зашло к нам в душу и многому не помешало. А хорошие книги – вернейшие друзья частного человека и настоящие советники государей; они не льстят, а заставляют мыслить и возбуждают уважение ко всему человеческому.
Остальное время от чтения и утренних занятий будет посвящено прогулкам, играм, свободе; иногда будем читать что-нибудь приятное и на открытом воздухе. Во время ваканций особенно займусь тем, чтобы великий князь приучился правильнее выражаться по-русски и получил навык лучше читать. До сих пор я обращал на это менее внимания; но из писем его, писанных по-русски, которые никогда не поправляются, ни в слоге, ни в правописании, можно уже видеть, что он со временем будет иметь слог; он выражается очень непринужденно и просто: пускай прежде научится думать, разбогатеет идеями и чувствами, тогда получит и слог; я в этом не сомневаюсь.
По окончании ваканций, в течение последней половины нынешнего года, надеюсь пройтить все то, что служит для нас приготовлением к истории. Особенно займемся естественною историею: эту часть я поручил академику Триниусу, который приготовил и прислал уже общий взгляд, сообразно с моею методою: познакомиться с произведениями природы и с человеком в отношении к ней. Мы хорошо узнаем ту сцену, на которую приведет нас история на будущий год: это сделает и самое преподавание истории гораздо привлекательнее. Судя по тому, как идет наше учение, я, кажется, могу сказать, что я не ошибся в своем плане и в своей методе. Мы подвигаемся вперед медленным, но твердым шагом. Мы знаем не много, но то, что знаем, – наше. Это главное; тем более выиграем времени и тем быстрее пойдем вперед впоследствии.
В заключение почитаю обязанностью сказать, что все учители, нами избранные, исполняют обязанность свою с благородною радостию. Не могу не радоваться их бескорыстным единодушием. Что же касается до меня самого, то я совершенно счастлив моим товариществом с нашим почтенным, редким Мердером. Мы идем с ним к святой нашей цели рука в руку; еще не было между нами ни минуты разномыслия. Будет ли успех, это зависит от Провидения. Но от нас зависит действовать так, чтобы мы не могли упрекнуть себя в произвольном препятствии успеху.
Оканчиваю письмо мое обыкновенным, любимейшим словом моего сердца: сохрани Бог Вас и государя императора.
Записки воспитателя. 1826–1832
К. К. Мердер
1826 год
26 июля
Вчера, в четыре часа пополудни, началось торжественное вшествие в Москву1. От Петровского дворца до Успенского собора по обе стороны дороги стояли войска; едва государь император верхом и царская фамилия в золоченых экипажах показались, раздалось отовсюду «ура!», продолжавшееся все время церемонии и потом до поздней ночи. Стоит только кому-нибудь из царской фамилии, особенно же Александру Николаевичу, показаться только у окна, толпа, окружающая с утра до вечера дворец, тотчас кричит «ура!».
28 июля
<..> Вчера Александр Николаевич рассматривал со мною сокровища Оружейной палаты. Каждая вещь здесь твердит о неизменной славе русского оружия.
30 июля
Вчера переехали мы в дом графини Орловой; он в городе верстах в 5 от Кремля, на берегу Москвы-реки. <..> Библиотека графини служит нам учебной комнатой; четыре окна представляют четыре картины. Стены уставлены шкафами, наполненными лучшими сочинениями. <..>
Сегодня в 7 часов утра Александр Николаевич, в полной парадной форме лейб-гвардии Гусарского полка, поскакал к Петровскому дворцу; здесь сел на приготовленного для него арабского коня и полетел к императору, мимо коего уже проходили церемониальным маршем войска в числе 67 000 человек.
Вся Москва от мала до велика выехала и выбежала смотреть на величественную картину. Иностранные министры, с многочисленными свитами, умножали блестящую свиту императора, обращавшую на себя взоры всех зрителей, но появление наследника на чудесном коне, коим он управлял с невероятною ловкостью, все затмило; все взоры обратились на него, все были в неизъяснимом восторге; когда же он на фланге лейб-гвардии гусарского дивизиона проскакал мимо императора и с свойственною ему ловкостью к нему подъехал, все пришли в удивление. Сколь мне было приятно видеть то впечатление, которое производит великий князь на народ, выразить невозможно. В сыне своего государя подданные видели залог будущего счастия России.
22 августа
Гром пушек возвестил Москве об имеющем начаться священном короновании их величеств. В 7½ час<ов> вся знать отправилась в Кремлевский дворец; публика разместилась в приготовленных вокруг соборов и обитых алым сукном местах; народ же с 4 часов утра, занимал места на площади, колокольнях и слуховых окнах.
В 8 часов отправились мы с Александром Николаевичем в Кремлевский дворец, прямо к государю императору. В 9 часов государыня императрица Мария Федоровна, под балдахином, за нею великая княгиня Елена Павловна, великий князь Александр Николаевич, герцог Александр Вюртембергский, принцесса Мария начали свое шествие в Успенский собор; вслед за сим государь император и государыня императрица начали свое шествие из внутренних покоев в аудиенц-камеру2, а потом уже в Успенский собор, где встречены духовенством. В эту минуту снова раздался пушечный гром и звон колоколов. В 9'А ч<асов> началось священнодействие. Восхитительную картину эту надо видеть, описывать нет возможности; особенно минуту, когда земной наш ангел императрица Александра Федоровна становится на колени перед прелестным своим супругом императором, который, сняв с головы своей
