воюешь со всей системой. По сути, быть рассудительным (пользоваться рассудком как способностью) означает лишь то, что мы реагируем на что-то или поступаем определенным образом, пользуясь способностью, которая всего на один шаг превосходит инстинктивную; рассудок – это своего рода мыслительный инстинкт. Вижу А – значит Б. Только инстинкт реагирует на внешние (природные) импульсы словно бы точечно, а рассудок отвечает реакцией на что-то уже структурированное или над-природное и может делать это на более абстрактном уровне.
Но то, что делает разум (формулирует принцип), еще выше рассудка. Принцип всегда шире, чем правило. Любая система правил всегда подчинена какому-то принципу. Например, есть разные конституции или системы дорожного движения. Но в основаниях каждой лежит общий принцип, который объединяет и регулирует. Или же есть принцип, лежащий в основе изменения массы тела (нужно потреблять меньше, чем тратишь). Я могу выбрать любую диету (систему правил), и то, почему я выбираю именно такую, а не другую, – это вопрос вкуса. Важно тут только то, что если эти правила не подчинены принципу, то ничего не получится. Кроме того, в принципе всегда есть момент целеполагания и мотивации. Поэтому Кант определяет форму принципа не как гипотетическую (если так, то сяк), а как категорическую: вот так!
Определить, что мы имеем дело с принципом, можно не только по форме, хотя так проще всего. Если в рассуждении дальше подняться уже некуда, то, скорее всего, мы добрались до принципа. Можно сказать, что принцип – это метапозиция и конечная (главная) мотивация нашего поступка. Даже естественный язык нам это опять подсказывает: «Это принципиальный человек» – значит, у него есть что-то, что полностью определяет все его частные действия. У такого человека не изменится мотивация, в какой бы фактической системе правил и норм он ни оказался. Он не съест лишнего даже в гостиничном завтраке, не соврет, если обещал, не изменит партнеру, даже если представилась удобная возможность. Именно способность к формулированию принципов, согласно Канту, дает нам возможность подняться над своей уникальной, а на самом деле эгоистической перспективой и увидеть себя как человека вообще – как того, кто не утопает в частностях и правилах, а ведом принципом. Парадоксальным образом именно это – что есть и вышеупомянутая способность к долгу – в конечном счете делает человека уникальным, то есть личностью. Ведь даже если принцип всеобщий, то это именно человек его самостоятельно постулирует, следует ему и тем самым последовательно определяет свою биографию.
——
Итак, способность к принципу и долгу – это то, что Кант называл бы разумностью, то есть высшим проявлением собственно человеческого. Если я следую долгу, то я могу своим решением подчинить волю так, чтобы ничто во внешнем мире – и даже моя собственная природа – не могло отклонить ее от заданного курса. Этот курс возможен и в любви. По Канту, любовь определяется не эмоциями и их выражением, а твердым и непоколебимым удерживанием определенной позиции (принципа) по отношению к любимому человеку.
Такая позиция позволяет говорить о любви и отношениях не только как о романтическом приключении, но и с этических позиций. Тогда опыт и сознание любви становится тем, что определяет твою биографию. И напротив: из перспективы этой позиции в отношениях, где «никто-ничего-никому- не-должен», «открытость» и «легкость» лишь продается под видом любви к себе и уважения пространства другого, хотя на деле происходит ровно обратное.
Ведь тут, настаивал бы Кант, нет любви, а только симпатия. Кроме того, во многом благодаря разуму человек, как правило, все же замечает, что его собеседника больше интересуют природные особенности (склонности, свойства, вкусы), а к ним, по Канту, нельзя испытывать уважения, они могут быть приятны или неприятны. А то, что нам приятно или неприятно, очень быстро меняется.
Другое дело, когда в тебе видят человека, то есть не только твои особенности, но и то, что ты «пользуешься собственным умом»[117]. Ведь уважение мы испытываем за то, что человек может сознательно и целенаправленно определять свой жизненный путь, пусть иногда даже вопреки своим преходящим желаниям и потенциальным удовольствиям.
Отсюда еще одно важное следствие: долг не есть что-то, что нависает над нами извне. Долг как раз потому, что он происходит от разума, есть не внешнее принуждение, а внутреннее состояние. Поэтому любовь – не эмоция, а решение: «Любовь должна мыслиться как максима благоволения (практическая), имеющая своим следствием благодеяние»[118].
В практическом отношении это, во-первых, значит, что мы признаем за другим человеком способность по собственному решению покидать определенный причинно-следственный ряд, то есть иметь свою систему мотиваций и ценностей. Другой человек может считать что-то неприемлемым или, напротив, важным и определяющим решения, и из уважения и чувства долга мы ни в коем случае не будем пытаться это изменить. Во-вторых, мы готовы сделать цель или мотивацию другого человека так же и своей, то есть разделить ее. Пройти вместе какую-то часть жизненного пути, разделить его, несмотря на внутренние склонности и внешние события. Только в этом случае выполняется главная гуманистическая редакция кантовского категорического императива: никогда не относиться к другому только как к средству, но всегда еще и как к цели. Если я вижу в другом человеке цель, я готова строить с ним отношения, учитывая его мотивации, то есть причины и основания его поступков.
——
Для Глеба «долг» – обременяющее и тяжелое понятие. Ему больше нравится слово «выбор». Но что именно он имеет в виду? По всей видимости, Глеб не особенно различает «вкусы/склонности» и «мотивации». Так всегда случается, если «выбор» предпочитают долгу. Тебе нравился Линч, эспрессо, джаз? Отлично – вот и родственная душа. Но ведь никакое это не совпадение ценностей, а только симпатия к склонностям.
Тогда выбор чего, собственно, происходит? Человек – это совокупность его склонностей? Линч, эспрессо, джаз – еще ничего не сказано о ценности; значит, и о субъекте отношений пока ничего не известно. Взаимность тут бесконечно иллюзорна, хотя и привлекательна своей непосредственностью и обещанием скорого счастья.
Любовь в этическом смысле, таким образом, начинается вовсе не тогда, когда говорят об искусстве и пьют кофе. Скорее с уяснения того, какое у человека целеполагание. Узнать это не так трудно, как представляется. Конечно, кажется, что принцип своих поступков очень сложно сообщить другому. Почему те большие решения жизни были приняты так, а не иначе? Ведь долг и принципы не находятся в мире, на них нельзя показать пальцем. Однако даже если нельзя ухватить словами сам принцип, то всегда можно показать, что из него последовало. Если же принципа нет совсем, остается
