необходимость «ничто», но все же указывает на «три действенных мотива – удивление и познание, сомнение и достоверность, потерянность и становление самим собой», добавляя, что основание их работы – условие «коммуникации между людьми»[126]. Итак, «исток философии хотя и лежит в удивлении, сомнении и опыте пограничных ситуаций, но в конце концов все это замыкается в воле к подлинной коммуникации. Это обнаруживается с самого начала уже в том, что всякая философия стремится к сообщению, высказывает себя, хочет быть услышанной»[127].
Чего, однако, не хватает даже Ясперсу, так это внутренней диалектики и идеи, что начало и конец имеют одно основание. Точнее, первое следует из второго. Как только начало и конец понимаются как имеющие одно основание, диалектика начинается сама по себе, ведь ей просто больше неоткуда взяться. Ничто Ясперса поэтому все же внешнее, как будто у человека есть шанс еще проскочить и его не затронуть. Или еще более радикально – словно можно было бы иметь опыт Ничто из перспективы тихого и равномерного бытия, в силу неожиданного столкновения с катастрофой. В пользу этого говорит и то, что как связь между людьми он все же понимает «коммуникацию» – нечто внешнее, а не любовь.
Ученица Ясперса Ханна Арендт дала гениальное определение: любовь – это такое событие жизни, которое из апостериорного становится априорным. Идея о продуктивности Ничто созвучна этой мысли. Оба опыта – опыт любви и опыт Ничто, как позитивное и негативное, – имеют общую основу. Однако и это можно уточнить. С точки зрения шеллинговской метафизики опыт любви все же первичен по отношению к Ничто. Иными словами, опыт Ничто возможен только тогда, когда уже состоялся опыт любви.
Ведь в самом мире нет небытия, и мы не имеем к нему прямого доступа, но мир возможен благодаря тому, что мы могли бы назвать категорией отрицания. При этом для того, чтобы в мире начала «действовать» категория отрицания, сначала должно быть то, что мы отрицаем. Отрицание, как показали нам Шеллинг и Гегель, не то же самое, что «отмена» или «уничтожение». Смысл отрицания – формообразование. Например, описывая структуру мышления, молодой Шеллинг изобретает такую формулу: Я – не-Я – Абсолютное Я. Идея тут в том, что сознание устроено таким образом, что для того, чтобы помыслить объект, нужно сначала в некотором смысле «отрицать» себя; таким образом, данный по умолчанию «целиком» мир приобретает форму: есть Я и не-Я (= объект, который я мыслю). Отрицание, таким образом, то единственное, что мы могли бы испытать как ближайшее к небытию.
Чего же тогда испугался Иван Ильич? Совсем не Небытия, а смерти. И хотя, по меткому замечанию Витгенштейна, «смерть не является событием жизни», она все же для нас означает окончание той цепочки полагания, которая была установлена сознанием, то есть жизни. Для Шеллинга это значит, что со смертью заканчивается никогда не прекращающийся процесс «доставания» не-Я из Абсолюта – позитивного начала. Отсюда же и ощущение, что пропадает и само позитивное начало – в той мере, в какой из него для нас уже ничего более не будет происходить.
Намного теснее с Ничто связана не сама смерть, а любовь; точнее, момент потери в любви, как фактической, так и метафизической. Когда мы кого-то любим, то имеем его образ и, выражаясь опять языком Шеллинга, всю совокупность его потенций. Это не значит, что образ любимого человека статичен, но всякий раз, когда мы обращаемся к нему, мы находим какое-то уже зафиксированное отношение всех его открывшихся отношений к Абсолюту. Иными словами, мы никогда не видим перспективы Абсолюта из перспективы Другого, а имеем дело только с отношением: Абсолют – случившееся в Другом. Это особенно важно, учитывая, как устроена структура времени. Если внутри своего отношения с Абсолютом у нас всегда есть непосредственный доступ к структуре прошлое – настоящее – будущее, то доступа к этой же структуре, как ее имеет Другой, у нас нет. Вместе с этим именно фактическая потеря любимого человека дает нам перспективу Ничто, которую мы никогда не могли бы иметь изнутри своего собственного опыта. Смерть Другого закрывает для нас возможность что-то прибавлять к его образу, но и непосредственно демонстрирует, что значит и как выглядит конец жизни, то есть разворачивания своих потенций из Абсолюта. После смерти образ Другого может быть соотнесен только с нашим собственным восприятием Абсолюта.
Поэтому само по себе Ничто, вопреки социологическим предостережениям, не страшно и не имеет ничего общего с одиночеством. Более того, с точки зрения метафизики все наоборот: Ничто указывает на состояние обратное одиночеству – на связь, на любовь. Единственный опыт Ничто – это опыт метафизический. При этом он никогда не отрицает и не отменяет самого обладателя опыта, а только один из живущих в нем образов. И если под Ничто мы понимаем «отрицание тотальности всего», то метафизика тут непреклонна: единственная «тотальность», доступ к которой мы имеем, – позитивная. Это тотальность Абсолюта.
Хороший человек
Когда началась «новая жизнь», я хотела все начать отсчитывать заново. За большой трагедией именно Абсолют позволяет увидеть, что, кроме боли разрыва, в новом можно найти и то, что Кант называл способностью «заново начинать причинно- следственную связь». Тем летом я решила, что у меня будет первый новый дом, первая новая работа, первый глоток вина, первая вина, первый поцелуй и первая любовь.
Не думаю, что Кант был не прав, только все равно получилось, что настоящая любовь – безусловная. А первая тогда – не настоящая. В любви нет цифр и чисел. Любовь оказывается той, что уже была всегда. Но в силу множества событий, которые как раз всегда лучше описываются причинно-следственными связями, мне не хватило терпения, правда, совсем чуть-чуть, и первый поцелуй по любви так и не случился. Потом, правда, я успокоила себя тем же аргументом: он просто не идет в счет. Безусловное лежит по ту сторону исчислений.
——
Это был красивый и, кажется, не очень глупый парень. У него были темные кудрявые волосы, он снимал кино, заправлял рубашку в брюки и обожал ругать Берлин, где родился. Ему было немного за тридцать, и он очень хотел, чтобы все было «как у людей», хотя представление о «человеке» у него было не очень-то философское. То, что быть человеком трудно, он понимал, как оказалось, совсем не так, как я.
Следуя ритму классической белой рубашки, я отсчитала три свидания и пришла к нему в гости – он обещал мне вино, мороженое и первый поцелуй. На узкой кухне в спальном
