философского сюжета в том, за счет чего весь доступный человеку опыт и все возможное знание обретают систему и структуру. Всеми перечисленными философами он решался немного по-разному. Кант, например, подробно описал, как устроен наш механизм мышления («познавательные способности»), структурирующий и оформляющий природу, о которой мы на самом деле совсем ничего не можем сказать в отношении того, как она устроена без взгляда наблюдателя. Так, в радикальном прочтении мы можем даже сказать, что в самой природе нет ничего, что дает основание с уверенностью заявить, что в ней есть единство и необходимость. Ничего
в мире на самом-то деле не обещает, что химические свойства воды завтра останутся теми же самыми. Возможно, мы чего-то не учли или недостаточно технически экипированы и уже завтра воде, чтобы закипеть, нужны будут совсем другие условия. А может быть, все еще радикальнее. По какой-то совершенно неизвестной нам причине мира завтра может и не быть. Или более мирный пример. Вот уже начало октября, под ногами листва всех возможных цветов, но все они как-то удивительно сочетаются друг с другом. Ни один лист не кажется «неподходящим». Для Канта – не потому, что между ними есть
реальная связь, но потому, что наше мышление в особых категориях связывает «грубый материал опыта»[136] и разум придает ему единство – в данном случае цветовое.
Шеллинг, усердно изучавший естественные науки, видел это иначе. Единство есть в самой природе, оно реально: «Природа должна стать невидимым духом, а дух – видимой природой». Такова главная задача философии – показать природу как Абсолют и то, что мир как череда структур и условий существует только потому, что вся природа в своем основании имеет безусловное.
——
Уже почти ночью после бесконечно долгого дня чтения Канта и Фихте мы шли по ночной парковке, где современные немецкие художники устроили арт-инсталляцию. Картины были нарисованы прямо на стенах. Грустно-ироничная попытка наглядно объединить достижения технического прогресса (механические машины) и то целое (органическое единство), которое мы видим в искусстве.
– Мы в этот раз почти не читали Фихте, – неожиданно заметил чернобровый философ, разглядывая очередную не очень удачную картину.
– Это и хорошо, я его совсем не люблю.
– А что же?
Я задумалась. Объяснить, почему кого-то любишь, сложно: всегда ощущается какая-то удручающая пропасть, между произнесенными словами и внутренним чувством. Объяснить, почему кого-то не любишь, тоже сложно: причины можно перечислять бесконечно, и все они что-то да описывают, только все равно знаешь, что дело не в них.
– Есть академическая и неакадемическая причина. Во-первых, то, как Фихте решает проблему безусловного, то есть все, что он говорит об Абсолюте, кажется мне более поверхностным и менее убедительным, чем то, что говорит Шеллинг. – Но, только сказав это, я сразу поняла, что теперь придется объяснять, что именно мне кажется менее убедительным, поэтому я спешно добавила, что, во-вторых, я никогда бы не пошла с ним ни на свидание, ни на ночную парковку.
– Но-но, не путайте философа и логика, – улыбнулся мой спутник, – что-то мне подсказывает, что это не разные причины. Скорее второе есть безусловное следствие первого, не так ли?
Он был, конечно, прав.
——
Мы прошли еще один парковочный уровень. Одна из стен неожиданно оказалась пустой, только в верхнем углу было предупреждение о видеонаблюдении.
– Как-то пусто, чего-то не хватает, – сказала я.
– Чего же?
– Философии?
– Вы что имеете в виду?
– Ну Кант никогда не лишний.
Философ резко расстегнул рюкзак и протянул мне университетский маркер. Наскоро нарисованный мной Кант хоть и был похож одновременно на все его портреты, зато точно ничем не напоминал портрет Якоби, с которым его все время путали.
– Очень убедительно, – сказал философ, – но нужна еще цитата.
– Какую написать?
– Жаль, что он ничего не сказал о том, кто лучше обошелся с его наследством – Фихте или Шеллинг. Может быть, что-то о единстве природы и духа?
– Пожалуй. Ich bin müde, aber glücklich[137], – написала я с некоторым акцентом.
– Откуда это? Из какой работы?
– Не знаю. Но наверняка он когда-то это сказал.
Замигал сигнал охраны. Бежим!
Мир
– Погода ужасная, ну правда же?
– Погода как погода.
– Неужели тебе не холодно?
– Холодно.
– Ну вот!
– Ты правда очень много жалуешься, Анна.
– Но погода плохая.
– Плохая. Но лучше плохая погода, чем никакой.
То, что «мир – это все, что имеет место», и то, что «мир – совокупность фактов, а не вещей», я написала маркером на двери мюнхенского холодильника, но шутка никому не понравилась. Надпись вроде бы удалось оттереть, а «Логико-философский трактат» Витгенштейна все равно никто читать не стал. Может, это и хорошо, иначе они плакали бы потом так же сильно, как и я.
Несколько прочтений спустя моя слезная радость утихла. Научная руководительница сказала, что я «недостаточно критична к Витгенштейну», чтобы написать о нем хорошую работу. Кроме того, чем больше я читала текст, тем меньше мне в нем становилось что-либо понятно. Из этого на некоторое время я сделала вывод, что полюбила Витгенштейна не зря. Действительно, если ты видишь мир определенным образом, то он тебе, конечно, понятен. Однако эта понятность, как сказано в предисловии к «Трактату», для решения проблем дает мало.
Людвигу Витгенштейну было 32 года, когда после долгих творческих и административных мучений текст наконец-то был издан и открыл ему большую дорогу в философский мир. Теперь на этой дороге толпятся и ругаются витгенштейноведы, многие из которых надеются, что он не только хотел написать трактат, состоящий целиком из шуток, но и правда пошутил, когда сказал, что, несмотря на завершенность «Трактата» и разрешение философских проблем, дело, конечно, не особенно изменится. И это при том, что Витгенштейн говорит, что мир изменит не философия: «Если добрая или злая воля изменяет мир, то ей по силам изменить лишь границы мира, а не факты – не то, что может быть выражено посредством языка»[138] (6.43). Мир есть такой, какой он есть. Мир всегда мой, и чужого быть не может. Мир счастливого отличен от мира несчастного, поэтому солипсизм на самом деле совпадает с реализмом. А самое главное, что мистическое в мире – это не то, как он есть, а то, что он есть.
Спустя годы Витгенштейн так же заявил, что «Логико-философский трактат» – это часы, которые показывают неправильное время. Однако время, которое показывают часы, – это относительное понятие. Так, может быть, лучше неправильное время, чем никакого?
——
«Логико-философский трактат» – грандиозная попытка Витгенштейна дать максимально
