Они уже год как рассуждают об оптимизации нашего «культурного» предприятия. И я совсем не удивлюсь, если отделы кино, музыки, литературы и прочего высокоинтеллектуального мусора уберут за нерентабельностью. Но не волнуйся, ботинки и портсигары точно останутся, должны же читатели хоть как-то проводить свой досуг.
Эмма лишь всхлипывала и пожимала плечами. Едва мы успели подойти к зданию редакции, меня окликнул знакомый голос:
– Люсьен! – Темноволосый мужчина в серой куртке подошел к нам и протянул мне сверток. – Ты оставила свои перчатки.
– Мсье Долан? – От неожиданности я остановилась, хлопая глазами.
– Не придуривайся! – хитро улыбнулся он. – Или это был вызов? Перчатки…
Он сделал шаг вперед, и мне показалось, что меня вдавили в стену, что я прижата и полностью обездвижена.
– Мсье Долан, – повторила я в полном замешательстве, – но когда мы успели перейти на «ты»? – Ужас и возмущение наконец слились в одну струю, которая не очень решительно выплеснулась из меня.
– Ладно, Люси, увидимся на планерке, не опаздывай! – махнула рукой Эмма и ускорила шаг.
Прежде чем дернуть дверь, она несколько раз обернулась. Я чувствовала ее странный, недоумевающий взгляд. Не знаю, что ее так удивило. То ли то, что меня было можно уличить в связи с мужчиной, то ли то, что мужчина этот был знаменитым сценаристом. Хотя могла ли она узнать его, она, сидящая меж кремов, шляп и сумок рекламного отдела? Мы знаем поименно и в лицо актеров, режиссеров, иногда продюсеров. Сценаристы же, серые кардиналы, оказываются за кадром, их лица растворены между строк. Хотя Мартин, частый герой французской светской хроники, был скорее исключением.
– Не придуривайся, – повторил он и вновь протянул мне сверток.
Необъяснимый холод вновь опустился мне на плечи, я вспомнила, как мокрая ткань пальто облепила мою спину в тот вечер, и неловко поправила воротник.
– Вы могли позвонить. Как вы вообще узнали, что сегодня я приду в редакцию в это время? Я могла прийти раньше или опоздать.
– Методом проб и ошибок, – хитро улыбнулся Мартин, – вчера я не угадал. И откуда в тебе столько упрямства? Неужели ты всегда сохраняешь высокий стиль общения после таких поцелуев.
Щеки вспыхнули, я выдернула сверток с перчатками из его рук и зашагала к зданию редакции. Противоречивые чувства раздирали меня на части. Я не могла понять, зачем ему вдруг понадобилось караулить меня тут. И неужели я выгляжу такой идиоткой, что со мной можно вот так просто играться и шутить?
– Подожди! Ну подожди же! Подожди-те! Так лучше? Люсьен!
– Мсье Долан. – Тут, кажется, меня осенило. – Если вы беспокоитесь по поводу интервью – не волнуйтесь. Я, конечно, могла бы написать прекрасный очерк по мотивам проведенного с вами вечера в кафе, но обещаю вам, что воздержусь, и не единого слова не выйдет из-под моего пера. Мы просто всё забудем, и всё. Я уже сказала редактору, что интервью не состоялось.
– Какая глупость, – усмехнулся он. – Вы можете написать все что угодно и даже приукрасить детали. Вышел бы первоклассный сенсационный материал. Маньяк-сценарист после творческого краха набросился на юную журналистку.
– Думаю, не стоит. Спасибо за перчатки. Забудем всё. До свидания.
Черт возьми, журналистам должны доплачивать за вредность. Никогда не знаешь, на кого нарвешься и чем это закончится.
– Люсьен, простите меня, я и сам не могу понять, что происходит. Все вокруг разрушается, да еще эта осень. – Он зачерпнул ногой лежащую на тротуаре кучку желтых листьев, они взметнулись вверх, закружились, расправив крылья, словно им дали последнюю возможность полететь. – Я, наверное, чудовищно вас обидел, я не знаю, как это вышло. Обычно со мной такого не бывает.
Со мной тоже.
– Сегодня вечером у моего знакомого галериста открывается выставка. Приезжает любопытная бельгийская художница. Мне кажется, вам бы понравилось. Рю-де-ла-Пэ, дом три. 19.00.
Он говорил что-то еще. Но я уже не слышала. Тяжелая деревянная дверь захлопнулась, оставив позади человека в серой куртке и осень.
Всего за один вечер этот человек разрубил на части уютный мир, выстраиваемый мною – кирпич за кирпичом – годами. Мою крепость, которая защищала от наплыва ненужных ощущений, которая помогала всегда оставаться на плаву. Почти все мои приятельницы и коллеги как минимум раз в год, обычно по осени, цепляли одну и ту же заразу – вирус разочарования, отчаяния, ощущения своей ненужности и непригодности. Все это было последствием расторжения очередной неудачной связи, которая каждый раз обещала стать главной и последней. Они запирались в ванной, посещали психоаналитиков, устраивали шумные девичники, где обличали свои последние несостоявшиеся идеалы. Ни одна из них никогда бы не призналась, что втайне все они испытывали извращенный кайф, кайф мазохиста. Мне было искренне жаль их. Но в то же время так любопытно наблюдать за тем, что было мне так чуждо.
К 23 годам я была уже закоренелой нигилисткой. Недоверие ни к кому, неверие ни во что были надежным фундаментом моей жизни. Так же как умение держать людей на расстоянии. Я была твердо убеждена, что ничто никогда не способно заставить меня мучиться так, как мучилась моя мать. Она винила себя в том, что не дала мне счастливое детство, и одновременно меня за то, что я (как ей казалось) не дала ей второй шанс построить свою личную жизнь заново. Мне было жалко ее, хоть мы почти не общались. Последний разговор по телефону наконец растащил извечные многоточия на четкие точки. Когда она снова как бы невзначай подчеркнула, что именно из-за меня у нее не складывались отношения с мужчинами и карьера, я не выдержала: «Если бы сдала меня в приют, все были бы гораздо счастливее, и ты, и твои мужчины, и я! Уж поверь». Мелкая дробь телефонных гудков. Разговор она заканчивала нажатием одной кнопки. С тех пор мы поняли, что нам проще писать друг другу сообщения. Привет – как дела – хорошо – у меня тоже – я рада. Короткие дежурные фразы служили подтверждением того, что мы еще живы.
Когда я зашла в редакцию, Эмма переговаривалась с менеджером по продажам и развитию. Увидев меня, она отложила свою папку.
– Люсьен, все в порядке? У тебя такое лицо… – Она не успела договорить.
– В полном. В полном обратном порядке, – пробормотала я и проскочила на свое рабочее место. У меня не было привычки изливать душу. Точнее – в этом не было необходимости. Но в тот день у меня впервые возникло чувство, что где-то посередине груди повесили гирю, которая тяжелела при каждом вдохе и выдохе.
Рю-де-ла-Пэ. Как быть? Быть или не быть? Я сидела за своим
